<>

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Оренбургская писательская организация

Елена Константинова 

Юрий Мещанинов. Бела птица: Маленькая повесть о детстве

 

«Зимой мы жили дружнее. Как загоняли скотину в сарай, все заходили в дом. В голландке отстреливают угольками дрова, с вечера мороз — тяга такая, что дверка от пламени плясать начинает. Отец с газетой, баба Маша то в сундуке раскладывает что-то, то читает свою толстую книгу с молитвами. Мама всегда сидит на стуле у окна — вяжет носки или варежки. На подоконнике радио, она все боится пропустить — какая постановка будет. Позже, уже лежа на кровати, слушаем в темноте, как разыгрываются где-то далеко, в далекой-предалекой Москве, наверно, эти страсти. Только мама не засыпает, всегда дослушивает до конца и выключает радио. А вечером разговоры — чем кончилось.

Мне нравится, когда мама вдруг зовет меня носок примерить. Я надеваю на голую ногу неоконченное вязанье — спицы сверху и снизу приятно зажимают пальцы, выглядывающие наружу.

— Вот, — важно объявляет всем мама, — нога-то выросла за лето, старый носок меньше был. Хорошо, что спускать не стала, еще рядков десять делать.

Я довольный, что нога выросла, но никто по этому поводу мне ничего не говорит. Ну и пусть».

Маленький сельский мальчик Юра, от имени которого написана «маленькая повесть о детстве» «Бела птица», изданная на исходе 2018 года в Оренбурге, — прозаик Юрий Мещанинов. Его предыдущая книга, она и первая, «Случайная жизнь», вышла там же десять лет назад.

Каждая из главок «Белы птицы» имеет свое название и вполне самостоятельна. Тем не менее они тесно связаны между собой в единое целое. Один и тот же ближний круг мальчика — родители, старший брат, бабушка. Одно и то же место действия — родная ему Елшанка и ее окрестности. Есть еще одно объединяющее начало — бела птица. Ее образ появляется в начале повести — в сказке, которую мама рассказывает за вязанием своим расшалившимся детям:

«— В далеких-предалеких странах вывела бела птица двух птенцов. Хорошие были они, быстрые, но никак не слушались своей матери. Она им принесет червячка, а птенцы балуются, убегают от нее. Она их зовет, а детки заиграются и не идут. Так неделя прошла, другая — хулиганят птенцы пуще прежнего, совсем от рук отбились. Тогда бела птица сказала своим деткам: “Если не будете меня слушать, то я улечу. Значит, не нужна, вы уж большие стали — сами проживете”. А детки только посмеялись и убежали от матери. Взмахнула крыльями бела птица, поднялась в воздух, покружила над птенцами, крикнула им и скрылась в облаках. Детки ждали-пождали, а мать не возвращается. Они стали звать ее, бегать вокруг гнезда. Плачут, смотрят в небо, а бела птица так и не вернулась.

Мама грустно вздохнула, разглаживая ладонью законченный кисловато пахнущий шерстью носок.

Мне вдруг страшно стало: так чисто увидел, как поднялась и, прокричав, улетела за облака бела птица. Я молча, вроде заигравшись, подполз по полу к маме, забрался под стул и ухватился руками за ее ногу. Сижу замерев и до слез прошу чуть слышно: “Не улетай”.

Отец со смехом вытащил меня из-под стула:

— Ты нас без ужина оставишь, отпусти птицу-то.

— Не отпущу, — тихо и слезливо возражаю, но ногу мамы отпускаю» («Вечерняя сказка»).

Образ белы птицы — образ матери, страх навсегда потерять которую терзает сердце главного героя, проходит сквозь всю книгу. Ее изображение повторяется и в верхнем углу страниц.

Бела птица, которая, увы, рано или поздно улетит, всплывает в памяти Юры, когда через несколько дней после похорон бабушки он с мамой приходит в ее дом: «Тот же и не тот — пустой он какой-то, неухоженный, холодный». После того как «мама достала с полатей» завещанное бабушкой внуку наследство — «самошитый мешочек с тесемками», в котором хранились сладости — конфеты и печенье, у него «стали сужаться глаза, ёжиться щеки <...> Потекли слезы, противные, остановить их никак не получалось».

«— Ну, мы же с папкой у тебя есть, — прижала к животу меня мама, поглаживая по макушке. Я вдруг вспомнил про белу птицу и изо всей силы двумя руками ухватил мамину руку. А если сейчас улетит... Только одна мысль о том, что и дома у нас вот так же будет неуютно, одиноко без мамы, заставила меня еще горше трястись от слез» («Вступление в наследство и домовой»).

Она же промелькнула тогда, когда Юра неожиданно остался один — «ни в избе, ни во дворе, ни в огороде никого не было». И отчаянно ощутил «немощь своего одиночества», особенно «под ночным небом с немыми дрожащими звездами, как в омут вдруг ныряющими с вселенской вышины в бездну от отчаяния в этом нескончаемом сиротстве». Боясь войти в дом — «ведь надо пройти через сенцы, из которых большой лаз — как зев, на подловку, а там тебе кто угодно может быть: и домовые, и нечисть всякая», — пробрался на карду к корове:

«Жданка испугалась вторжения, но я окликнул ее по имени, погладил. Она ласковая, сразу шею вытягивает, только коснись. Сдвинув в сторону запасенную с вечера траву, я залез в колоду, решив ночевать здесь. Бедный я, бедный — лежал, свернувшись калачиком, упершись головой в пахнущую теплом лета боковину колоды, и жалел себя. Ну ладно брат, даже отец, но как же мамка меня могла бросить! За что? Вдруг она, как бела птица, улетела навсегда? От мысли о том, что я ни ее, никого из родных больше не увижу, я стал трястись в слезах, что даже усталость не унимала. Так и задремал, жалеючи себя сам...» («Картоха»).

Повествование заканчивается последними неделями августа 1970 года. Юре, которому немногим раньше исполнилось семь лет, «купили школьный костюмчик и ранец». «Все меня называли первоклассником, я гордился и чувствовал себя совсем взрослым».

И образ белы птицы неожиданно обретает более широкий смысл: «Здесь и остановлюсь, пока я спокоен и счастлив, пока не пришло время драм, неизбежно, нелепо унёсших до срока по воле судьбы, по безволию всех моих белых птиц».

Как сказал в интервью по случаю выхода этой книги Юрий Мещанинов, бела птица стала образом «потерянных дорогих людей» — из семьи, где рос, остался только он один.

Запечатлев на страницах свои детские воспоминания о себе самом, мальчик незаметно через самые бытовые ситуации погружает читателя, не догадываясь о том, в проблемы повседневной окружающей крестьянской жизни. От вечных, внутрисемейных, в отношениях между невесткой и свекровью: по настоянию мамы бабушку отселяют в купленную для нее «избенку», «как сундучок», «из одной комнатки», — до тех же, но социально-общественных.

Страшна своей заурядностью судьба нищих бездетных стариков, последним  пристанищем для которых станет дом престарелых («Нищий», «Дружба, «Горе  луковое»). Самого этого «смешного деда» — «словно  некстати» состарившегося ребенка «с добрыми глазами», худого, маленького, «хоть и с бородой», посреди лета в шапке «с блестящим, сношенным кожаным верхом» — мальчишки заметили «возле клуба после кино». За то, что тот «покусился» на добычу самого старшего из них, Мишки Крючкова, — «собрал у клуба все окурки», — последовала жестокая расправа. Поддерживаемый компанией, «вожак» забросал его камушками. Потом, «поддев рукой шапку», «сбил ее, обнажив бледную, неожиданно неровную лысину с серым пушком на висках и затылке. Старик, будто подчиняясь, поднял без возражений шапку и нацепил на колено». И тут они «увидели на груди сидевшего красную звезду <...>

— Это с войны орден, — махнул буднично рукой старик».

Так началась дружба Юры с дедушкой, становившаяся день за днем «все основательнее».

«Однажды я спросил, где воевал дедушка, он вздохнул и молча махнул рукой, давая понять, что об этом лучше не спрашивать. Только чиркнул ногтявым указательным пальцем по виску:

— Видишь бороздку?

Я пригляделся и рассмотрел над ухом широкую розоватую полоску.

— Чуть правее — пуля бы разнесла всю голову. А вот еще. — Дедушка вытянул левую руку, и за большим пальцем я увидел такую же розовую ямку. Я решился и погладил пальцами место ранения, словно ожидая нащупать пулю.

— Вот, паря, везучий я какой: пять раз меня ранило, и все по касательной. Перевяжут, и я снова в окопы... Пойду к годку, покалякаем.

Он всегда уходил к какому-то годку, говорил, что вместе воевали, да тот слег. Вот теперь он его развлекает и ворочает, чтобы пролежни не появились».

О «разделении» города и деревни больше рассказывает, чем, наверное, можно себе представить, сцена за столом у тети Маруси, у которой «все городские в гости собрались, и отец поначалу их стеснялся. А потом уж больно расхорохорился — и давай со всеми заговаривать, как городской. Гости запели. Отец любил петь и не стерпел. Мама потом сказала: “Ты уж больно громко кричал-то”. Он на нее обиделся, брат еще подлил масла: “Ты и правда, пап, громко поешь”. А я сам видел, что отец не виноват. Он затянул “Расцвела под окошком”, а городской его передразнивать начал, дружку подмигивать: “Гляди, колхозник-то!” — и рот скривил, так папка-то уж и не кривил. Он в это время перестал петь, и все услышали городского. От этого еще обиднее стало, что все услышали <...> отец встал из-за стола и, не сняв с вешалки пиджака, гордый, ушел. Мама заплакала, выговорив этому умнику: “Да, мы колхозники, не умеем с ножами есть”. <...> Покачала головой, так баба Маша, помню, качала, когда ей отделяться сказали, и выбежала, сорвав с вешалки пиджак, вслед за отцом — я за ней. Хотя мне не нравилось, что мы бежим: у папки вон какие кулачищи — мог бы и наддать» («Как соколики»).

Психология сельского жителя, народные обычаи и обряды, причудливое сцепление веры и суеверия раскрываются в главах «Вступление в наследство и домовой», «Как соколики», «Запасная бабушка», «Кутька», «Кровушка плачет».

Немало в книге реалий, характерных для того времени — казалось, недавнего, близкого, но уже ставшего историей. С плачем мама Юры рассказывает соседке о том, как накануне председатель колхоза Картоха заставил сгружать траву, которую накосила с мужем, «назад» — «а то в тюрьму засажу».

«— Чем же, говорю, мы корову зимой кормить станем? Корма-то ведь совсем нет. Косите, говорит, в посадках. Так в посадках же нет — сгорело все. А он: ничего не знаю, сгружайте. Я плачу, а делать нечего, залезли на омёт и давай назад все скидывать. Эх, Картоха, Картоха! Так и простоял, пока вилами по днищу кузова не стали скрести. Во-о-от, — мама привстала, погрозив в окно кулаком, а у самой слезы с подбородка на пол летят, — навильника не дал оставить. Чё жа, на веревках корову весной с пола поднимать будем. Чем кормить? — мама затряслась и сжала голову руками. Так жалко, так страшно».

В силу своего возраста Юра еще не может постичь глубину маминого отчаяния, но понимает, что произошло нечто очень несправедливое. И, стараясь ее утешить и не догадываясь о том, что Картоха — прозвище, которое председатель получил за то, что «из всех блюд предпочитал картошку в мундире, называл ее любя картохой», обещает: «Не плачь, мам, я вот вырасту, стану Картохой, тогда сена сколько хотите берите» («Картоха»).

Горестям и радостям, душевным порывам и мукам совести, удачам и порой парадоксальным размышлениям главного героя, открывающего для себя неоднозначность и многообразие мира, сопереживает и читатель. А его находчивость, предприимчивость, озорство, хитроумные проделки не однажды вызывают улыбку — грустную, ностальгическую, ироничную, дружественную.

Полным провалом заканчивается хорошо продуманная им операция с шоколадным маслом, которое «родители иногда привозили из Бузулука (в этом Бузулуке, наверно, все что ни захочешь есть)».

«Мама мазала его тоненьким слоем на кусок хлеба. Если хочешь побольше масла, придется съесть и больше хлеба. Мне это напоминало эксперимент с нашей коровой Жданкой. Чтобы она выпила всю воду, ей в ведро сверху насыпали отрубей. Они оседали, и Жданка выпивала до дна, вылизывая отруби.

— Я же вам не Жданка, чтобы хлебом живот набивать, — возмущался, но слой масла толще не становился.

Раздосадованный такой несправедливостью, однажды умыкнул из дома весь брусок масла. Залез на подловку и вволю наелся редкостного продукта. К моему удивлению, съел я и не так уж много. Решил, чтобы не делиться, а всегда есть вволю, спрятать масло под стропилой. На подловке холодно, и продукт не пропадет. Дня два я наслаждался своей смекалкой. <...>

На третий день я, как обычно тайком, забрался на подловку, нащупал замерзший брусок масла, хватанул его зубами в предвкушении сладкой слюнки, но масло стало вдруг резко горьким и пенистым. Я плюнул в сердцах и услышал в сенцах громкий смех. Все — отец, мать и брат — хохотали с таким надрывом, что смех их вылетал во двор из сенцев во все щели, и я понял, как масло превратилось в хозяйственное мыло».

Вообще, в книге немало эпизодов, в которых комическое слито с печальным, серьезным и даже трагическим. Как, например, в главе «Культмассовый сектор», в которой Юра объявил старшего брата, прыгнувшего с трамплина и не выныривающего, утонувшим в реке и все село — кто «с багром, кто с сетями, иные просто» — тут же поднялось на его поиски...

Кирпичик коричневого шоколадного масла, желтые и красные петушки на палочке по три копейки, как и сама копейка, керогаз теперь артефакты. Почти исчезнувшим из обихода и требующим пояснения словам посвящен отдельный раздел. Та же упоминавшаяся подловка — это «подволока, чердак (псковский, воронежский, донской говор)»; карда — «загон для скота, часто с настилом из досок и крышей (поветью), защищавшей от непогоды». А колода — «приспособление для поения или кормления сеном, соломой, силосом животных; выдалбливают из ствола дерева, сваривают из металлических листов или сбивают из досок. Бывают полукруглые или в форме перевернутой трапеции». Чёсанки — «тонкие и мягкие валенки из чёсаной шерсти»; лапшевник — «запеканка, сделанная в печи или духовке, из лапши и яиц»; бастрыг — «толстая жердь с рогулькой на одном конце (иногда забивают большой гвоздь для зацепки веревки) и с зарубкой на другом для увязки воза с сеном или с соломой».

Туда же можно было бы включить и другие, почему-то оставшиеся без пояснения: «серка», которую «задумчиво и неподвижно» жует корова Жданка, или «кукан», что показывает после рыбалки старший брат младшему.

Среди несомненных достоинств «Белы птицы» — живой, выразительный язык. Не раз ловишь себя на том, что становишься будто очевидцем происходящего.

«...За окном темно и холодно; от мороза, кажется, пространство сужается на ули-це <...> Слышишь, припозднившийся мужик на лошади мимо дома санями шуршит или собачий лай и понимаешь — им там совсем хлопотно, надо еще добираться до дома, до конуры с мослами. А ты уже в тепле, при всех своих» («Вечерняя сказка»).

Из главы «Два бычка»:

«Однажды, проснувшись утром, понял, что пропустил очень важное — в доме появился посторонний. Из задней слышался постоянный шум: то по полу как пьяненький поскребет, то ведром застучит, то зафырчит неестественно громко. И тут мамино:

— Пей, Марток, тебе расти надо.

Я молнией в одних трусах вылетаю в заднюю избу — там все. Закрываю глаза и раздвигаю отца с братом, освобождая подход. Меня молча пропускают <...> Белолобый Марток ни на кого не смотрит, мама пытается опустить в ведро с молоком его голову, а он сопротивляется, качаясь на тонких ножках с желтушными копытцами. Вот мордочка его вся утопает в молоке, Марток не дышит, потом начинает бодать по ведру головой. Мама сует ему снизу указательный палец, телок хватается за него и принимается сосать: делает первый глоток, второй — увлекается и начинает помахивать белым хвостом с рыжей опушкой.

— Раскушал, — удовлетворенно, распевно констатирует отец и уходит на работу».

Вот точно и тонко переданное настроение раннего утра:

«На Самарку идем через гору. С вершины ее я оглядываюсь на село — пусто кругом. На противоположной горе, видно, собирается стадо. Пастух стреляет кнутом и носится вокруг коров — строит как на демонстрацию. Сам крикнет, вслед собака гавкнет. Еще сумеречно, прохладно и тихо. Небо сонное, все как в густом тумане. Петухи то в одном конце села, то в другом, соблюдая секретную очередность, объявляют подъем.

Над речкой белесые полоски тумана, берега сырые — неуютно» («Культмассовый сектор»).

Еще один красивый пейзаж — закат: «Сижу, свесив ноги, наверху, на крутом берегу <...> солнышко <...> на макушки деревьев село. Опускается ниже, ниже, сквозь стволы стреляет короткими лучами, только чубчик розовеет над кронами» («Запасная бабушка»).

Тем более досадны некоторые стилистические конструкции. Вот речь идет о старшем брате Юры: «...теперь он и качает меня с боку на бок на кровати, и не уходит. Емухорошо — брат большой, в седьмой класс уже перешел» (здесь и далее курсив мой. — Е.К.). Или же повтор одного и того же слова на развороте книги: «Испуганный, я вприпрыжку ускакал во двор, будто сам воровал...» и «к нам постучали в окно. Я вприпрыжку подскочил на стук и в неописуемом страхе присел на пол и на четвереньках побежал под кровать». Или — совсем рядом: «Мама, как всегда перед большим праздником, меняла тюлевые шторы, вешала на двери и окна длинные занавески с крупными цветами и на пол поперек зала стелила дорожку. Дом сразу какой-то другой становился, праздничный. Утром мама вешала для меня на спинку стула новый костюмчик». И просфора отнюдь не «угощенье». С греческого языка это слово переводится как приношение — так называется «богослужебный литургический хлеб, употребляемый для таинства евхаристии и для поминовения во время проскомидии живых и мертвых» («Краткий словарь православных терминов»). Впрочем, подобные вопросы уместно было бы задать литературному редактору. Есть — правда, тоже немного — и корректорские «промахи».

Конечно, это не ложка дегтя... Но все же книги «для детей среднего и старшего школьного возраста», — а именно им в первую очередь адресована «Бела птица», — должны готовиться к изданию, как представляется, более тщательно.

 

Ссылка на публикацию на сайте журнала "Москва"

Михаил Кильдяшов

Человек-сокровище

к 120-летию со дня рождения Андрея Платонова

Человек творит мечту, собирает её по крупицам, будто золотую мозаику. Сны и видения, неожиданные слияния звуков и сочетания слов — всё это не заблуждения, а свидетельства грядущей реальности, в которой окажется только тот, кто стремится увидеть новое измерение жизни, с новыми смыслами и новыми горизонтами.

Мечта творит человека. Из мечты рождается поэт и философ, пахарь и воин, ремесленник и врачеватель. В мечте о поэзии из слова расцветает стихотворение. В мечте о хлебе из зерна вырастает колос. В мечте о труде из металла выковывается серп.

Человек, движимый мечтой, — загадка для самого себя. Он дивится собственной силе, изумляется своим прозрениям и откровениям, ему кажется, что жизнь в нём неизбывна.

Таков каждый герой Андрея Платонова. Сокровенный человек: сокрытый до поры от мира, таившийся в веках и, наконец, явивший себя. Человек-сокровище, человек-драгоценность, в котором и милосердие, и самоотвержение, и детская простота. Странный человек: человек-странник, что ищет земной рай, обетованную землю, где одолены засухи и голод, болезни и отчаяние. Одухотворённый человек, изведавший "упоение в бою", один сокрушивший вражеские легионы. Подобные ему "долго не держатся на свете, но свет на них стоит вечно".

Сокровенный человек Платонова живёт между поэзией и сказкой. Книгой стихов "Голубая глубина" Платонов начинает творческий путь, книгой сказок "Волшебное кольцо" — почти завершает. Поэзия и сказка у Платонова подобны двум полюсам мироздания, двум точкам, обозначившим отрезок писательской жизни, двум соединённым электрическим проводам, что дали разряд и потрясли русскую литературу, русский язык.

Поэзией и сказкой питались рассказы и очерки, повести и романы Платонова. Между поэзией и сказкой родились его герои: Дванов и Копёнкин, Вощев и Пухов, Фро и Федератовна. Кажется, что в ключевой момент повествования они раздобудут меч-кладенец, путеводный клубок или молодильное яблоко — и сюжет обретёт неожиданные повороты, в книги вольётся волшебство, которое будет убедительнее реальности.

Стихи для Платонова — зарождение жизни, сказ­ка — одоление смерти. Голубая глубина — это море в вышине, "море юности" над головой, "океан космический", в котором и возникла жизнь. В этом океане сон ребёнка становится песнью пророка, и звёзды отзываются на эту песню, оттого им всё ведомо о мироздании. Когда звезда срывается с ночных небес, с ней может умереть драгоценное знание, но она будет жить вечно, потому что никогда не погаснет во взоре одухотворённого человека, что наблюдает её полёт. Одухотворённый человек "из звёзд таинственных будет мысли лить". Он напишет стихи о "всечеловеческом труде", о мечте, о небесном рывке:

Товарищ, нам тесны планеты,

Вселенная нам каземат.

Песни любви и познания спеты –

Дороги за звезды лежат.

И Вселенная, когда в ней поселится мечта, станет "бесконечней бесконечности". Но на её постижение человеческой жизни не хватит. Тогда нужно будет либо создать на Земле такую же бесконечную Вселенную, либо одолеть смерть.

Герои Платонова стремятся повторить семь дней творения: преобразуют воду и сушу, разбивают сады там, где были пустыни. Они наполняют преображённый мир такой жизнью, которая даже в покинутых людьми деревнях не исчезает: подгнившая солома на крышах расцветает, брёвна покосившихся изб врастают в почву и обретают корни…

Герои Платонова из земных глубин высвобождают море, расстилают голубую глубину посреди степи, дарят природе второе дыхание. Из оврага они делают котлован, откуда возрастёт и дом, и град, и мир, который станет "родиной электричества".

Одухотворённые люди не вторгаются в природу, не разрушают её, а извлекают из неё своим трудом, в котором "человек превышает сам себя", ещё не воплощённые замыслы. Любая созданная машина, по Платонову, была заложена в природе, но у природы не хватало сил, чтобы родить механизм. И тогда она родила человека, чтобы он стал её венцом и "началом для всякого механизма". Человек стал связующим звеном между рукотворным и нерукотворным, в свои изобретения он влил дыхание природы. Так в паровозе живёт материя металла, душа огня и дух пара.

У Платонова можно найти точки пересечения с рассуждениями Вернадского о границах живого и неживого, о "веществе существования", с идеями Фёдорова о воскрешении предков: "Смерть действовала с таким спокойствием, что вера в научное воскрешение мёртвых, казалось, не имела ошибки. Тогда выходило, что люди умерли не навсегда, а лишь на долгое, глухое время". Но в прозрениях своей эпохи писатель сделал не философский или научный, а творческий рывок, устремился не за фактом и логикой, а за наитием.

Всю жизнь у Платонова сохранялось детское отношение к смерти, будто он, однажды увидев покойника, так и не изжил в себе страх перед открыто явленной смертью, перед "братом, бесславно и безобразно лежащим в гробу". И сколько бы потом ни видел мертвецов, этот страх всё равно не притупился. Смерть — всеуничтожающее зло, и тот, у кого доброе сердце, хочет оживить всё вокруг: не только воскресить усопших, но и одушевить творения рук человеческих, чтобы эти творения дышали и говорили, как в фантазиях ребёнка, которого мать на время оставила одного в старом доме.

Но, несмотря на страх, смерть — как и всё неведомое — влечёт человека. Отсюда у платоновских героев "намерение пожить в смерти". Её необходимо разгадать, узнав, что там, за границей бытия, на дне глубокого, непроглядного озера. И надо оживить безжизненное, чтобы раскрыть тайну смерти в живом.

Платоновский Чевенгур — то место, где творят Вселенную и пытаются одолеть смерть. Место, где возникло осознание, что если смерть — это величайшая несправедливость, то нужно устроить жизнь по справедливости, и тогда смерти в мироздании не останется места.

Такую жизнь являют русские сказки, переложение которых сделал Платонов в "Волшебном кольце". Подобно изобретателю, не навредившему природе, писатель ничем не нарушил естества народной сказки. Записанная им на бумаге, она не лишилась своей устной сути: язык её подобен живой, родниковой речи, сюжет подвижен. Прочтёшь такую сказку — и сам перескажешь её по-иному, выпустишь вольной птицей в небо.

В сказках ум даётся справедливым, богатство — щедрым, счастье — терпеливым, сила — самоотверженным. Сказка, как и мечта, складывалась по крупицам веками, лелеялась поколениями, копила опыт справедливости. Сказка безначальна: мы ищем исток сказки, уходим вглубь столетий. Мелькают лица сказителей — одухотворённых людей, но нет первосказителя. Время закольцовывается. Жизнь встречается с жизнью. Смерть выпадает из волшебного кольца. Можно переодеть его с пальца на палец — и тогда исполнится самая сокровенная мечта.

Ссылка на публикацию на сайте газеты "ЗАВТРА"

В газете "Вечерний Оренбург" 28 августа 2019г. опубликованы победители конкурса "СТИХиЯ Пегаса".

С 19 по 23 августа в Оренбурге прошёл I Всероссийский конкурс литературного творчества инвалидов «СТИХиЯ Пегаса», проведённый Оренбургской областной организацией Всероссийского общества инвалидов. Конкурс за четыре года своего существования из регионального и межрегионального вырос во всероссийский. В этом году в нём приняли участие более ста поэтов и прозаиков из сорока регионов страны. Почётными гостями мероприятия стали председатель ВОИ, депутат Государственной Думы Михаил Терентьев и председатель Союза писателей России Николай Иванов. Сегодня мы печатаем стихи победителей «СТИХИи Пегаса-2019».

В областной газете "Оренбуржье" 27.08.2019г. опубликовано интервью члена правления Оренбургской региональной писательской организации Союза писателей России, главного редактора газеты "Оренбуржье" Юрия Мещанинова с председателем Союза писателей России Николаем Ивановым.

Ссылка на интервью на сайте газеты

.Картинки по запросу юрий мещанинов николай иванов

С 19 по 23 августа 2019г. в Оренбурге завершился I Всероссийский конкурс литературного творчества инвалидов «СТИХиЯ Пегаса».

Конкурс проводится уже в четвёртый раз – три раза как межрегиональный, и в первый раз – как всероссийский.

Организатор конкурса – Оренбургское региональное отделение Всероссийского общества инвалидов при поддержке Всероссийского общества инвалидов, министерства социального развития Оренбургской области, министерства культуры и внешних связей Оренбургской области и Оренбургской региональной писательской организации Союза писателей России.

 

В заочном этапе конкурса приняли участие около 200 участников – лиц с ограниченными возможностями – со всей России.

Очный этап конкурса собрал в Оренбурге более 100 конкурсантов, председателей региональных отделений ВОИ. География конкурса очень широка – от Еврейской автономной области до Севастополя.

Почётным гостем конкурса стал председатель Союза писателей России Николай Фёдорович Иванов.

20 августа 2019 года в торжественной церемонии открытия конкурса приняли участие депутат Государственной Думы РФ, председатель ВОИ М.Б. Терентьев, председатель Союза писателей России Н.Ф. Иванов, заместитель председателя Законодательного Собрания Оренбургской области А.В. Куниловский, председатель отдела по культуре Оренбургской и Саракташской епархии протоиерей Георгий Горлов, председатель Оренбургского регионального отделения ВОИ Е.В. Кашпар, представители министерств и ведомств.

Участники конкурса возложили цветы к Мемориалу воинам-интернационалистам в парке им. 50-летия СССР и к памятнику Герою России Александру Прохоренко.

Вечером состоялся творческий вечер почётного гостя конкурса, председателя Союза писателей России Н.Ф. Иванова, который рассказал о своей непростой биографии, ответил на многочисленные вопросы заинтересованных слушателей.

21 августа 2019г. начали работу творческие семинары – обсуждение текстов конкурсантов, организованное силами Оренбургской региональной писательской организации Союза писателей России.

Работало три секции поэзии и одна секция прозы.

Секцию прозы возглавил председатель Союза писателей России Н.Ф. Иванов, вместе с ним рукописи обсуждали прозаик и детский писатель В.И. Одноралов, поэт, руководитель Оренбургского областного литобъединения имени В.И. Даля Г.Ф. Хомутов.

В трёх секциях поэзии трудились члены Союза писателей России И.Г. Коннов, Ю.Н. Мещанинов, И.А. Бехтерев, Вера Октябрьская, И.В. Антонова, В.Д. Побежимов, М.А. Кильдяшов, И.В. Ерпылёв, А.Ю. Проскуряков.

22 августа 2019г. состоялся круглый стол, посвященный реабилитации лиц с ограниченными возможностями с помощью культуры.

Н.Ф. Иванов предложил расширить горизонты конкурса, организовав на его базе всероссийское совещание писателей с правом приёма в Союз писателей России.

Секретарь Союза писателей России М.А. Кильдяшов, который принимал участие в организации и проведении всех четырех конкурсов, отметил высокий уровень требований к текстам со стороны членов жюри – без всяких скидок.

Во второй половине дня прошла церемония закрытия конкурса. Были объявлены имена победителей:

– в номинации «Не дай сломить себя ни людям, ни обстоятельствам», в жанре «Поэзия» – Артем Холаровский (Ставропольский край – 3 место), Алексей Борисов (Пермский край – 2 место), Анна Ганюшкина (Оренбургская область – 1 место);

– в номинации «Не дай сломить себя ни людям, ни обстоятельствам», в жанре «Проза» – Владимир Гаранин (Республика Татарстан – 3 место), Ольга Сафонова (Саратовская область – 2 место), Андрей Казак (Чувашская республика – 1 место);

– в номинации «В слове «МЫ» – сто тысяч «Я», в жанре «Поэзия» – Виктор Уразбаев (Республика Башкортостан – 3 место), Ольга Палинкаш (Кировская область – 2 место), Владимир Рогожкин (Пензенская область – 1 место);

– в номинации «В слове «МЫ» – сто тысяч «Я», в жанре «Проза» – Вадим Невзоров (Челябинская область – 3 место), Ольга Губина (Тюменская область – 2 место), Михаил Чижов (Нижегородская область – 1 место);

– в номинации «Памяти павших. Ради живых. Во имя правды!», в жанре «Поэзия» – Игорь Сычев (Псковская область – 3 место), Александр Ланцов (Тульская область – 2 место), Игорь Хитров (Ленинградская области – 1 место);

– в номинации «Памяти павших. Ради живых. Во имя правды!», в жанре «Проза» – Юрий Брагин (Нижний Новгород – 3 место), Петр Зайцев (Ханты-Мансийский автономный округ – 2 место), Станислав Мишнев (Вологодская область – 1 место).

Все обладатели первых мест получили в подарок издание индивидуальной книги тиражом 100 экземпляров.

Также работы победителей и участников конкурса опубликованы в традиционном коллективном сборнике «Лишь Слову жизнь дана...», который в этот раз вышел уже в четвёртый раз.

По мнению участников, конкурс был организован и проведён на высоком уровне, и все они получили незабываемые впечатления.Картинки по запросу стихия пегаса оренбург

Картинки по запросу стихия пегаса оренбург