<>

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Оренбургская писательская организация

В "Литературной газете" 18.03.2020г. опубликована статья публициста, поэта, доцента Литературного института им. А.М. Горького Геннадия Николаевича Красникова "Суд памяти" о поэзии поколения детей войны, а также среди поэтов этого поколения - Николая Карпова, Виктора Пахомова, Юнны Мориц, Игоря Шкляревского, Юрия Кузнецова, опубликованы стихотворения оренбургских поэтов Геннадия Хомутова и Александра Цирлинсона.

Геннадий Красников

Суд памяти 

Мы – последние этого века.

Мы великой надеждой больны.

Мы – подснежники.

Мы из-под снега,

Сумасшедшего снега войны.

Владимир Костров

 

Один из поколения «подранков», детей войны, Владимир Высоцкий говорил: «Часто спрашивают, почему я всё время возвращаюсь к военной теме... Война всегда будет нас волновать – это такая великая беда, которая на четыре года покрыла нашу землю... У меня в семье есть и погибшие, и большие потери, и те, кого догнали старые раны, кто погиб от них. Отец у меня – военный связист, прошёл всю войну… У нашей семьи было много друзей-военных, я в детстве часами слушал их рассказы и разговоры, многое из этого я в своих песнях использовал. Мы дети военных лет – для нас это вообще никогда не забудется. Один человек метко заметил, что мы «довоёвываем» в своих песнях…»

Поэт Юрий Кузнецов, у которого отец погиб на войне, писал: «Я родился в прозаическом двадцатом веке. Впрочем, он тоже героический, но по-своему. И в нём оказался только один богатырь – русский народ. Он боролся с чудовищами и даже с собственной тенью». Подтверждением тому слова фронтовика, писателя Константина Воробьёва, который находил истоки этой непобедимости в отечественной истории: «Невозможно, нельзя было победить русских Наполеону, потому что солдаты надевали чистые рубахи и молились Богу перед боем».

 

Вот отчего великая наша современница Юнна Мориц из поколения «подранков» часто в одиночку, бесстрашно бросается в бой с «тиранией либералов», для которых «Бессмертный полк» – это «победобесие», для которых под копирку с западной клеветы – нацистская Германия и СССР равны, и нашу страну обвиняют в развязывании войны: «…когда бомбят Сербию, Ирак, Ливию, объявляют врагом Россию, тогда шарик не маленький. А когда говорят правду об этих бомбёжках, нескончаемых войнах, массовых жертвах агрессии Запада, о тайных пыточных тюрьмах в Польше, в Литве по заказу Америки, тогда шарик маленький. Но особенно этот шарик маленький, когда читателей много у Юнны Мориц, которая «ужасна»: в её «ужасных» стихах не Россия – абсолютное зло, а русофобский фашизм. Да, говорю, русофобия – это фашизм. Надо быть русофобом, чтобы киллеры этой шпаны возлюбили тебя, как Быкова. Не дождётесь!»

Если на Страшном суде потребуются свидетельства о преступлении германского «сумрачного гения» против нашего народа, то среди развёрнутых обвинительных свитков обязательно будут предъявлены и стихи Виктора Пахомова. Хотя, видит Бог, он не рвался в свидетели, а уж тем более в судьи. Просто он из того поколения, чьё детство, словно дрожащий неоперившийся птенец, было безжалостно выброшено войною из тепла родового гнезда в сиротство, в грязь, в трагедию обезу­мевшего мира, лежащего уже не только «во зле», но и в золе, в крови, в целом море «детских слезинок»... Вот почему поэзию Виктора Пахомова (и всего его поколения в целом) я назвал бы историей неокаменевшего русского сердца, страдающего и сострадающего, верящего и любящего, непорочно сохранённого в катастрофах и катаклизмах ХХ века.

 

Геннадий Хомутов

Самодельные чернила

Скорей, скорей, скорей оттаивайте,

Чернила наши самодельные.

И ничего вы не утаивайте

Про тыловые дни метельные,

Про наши беды неисчётные,

Про будни строгие и хмурые…

Скорей, оттаивайте, чёрные!

Оттаивайте, красно-бурые!

Из бузины и жирной сажи,

Из бурой свёклы и из глины!

И мы напишем, мы расскажем

Свои житейские былины!

И нам чернила намекали

(Так нам казалось каждый раз),

Как будто перья мы макали

В траншейную слепую грязь,

В огонь и дым больших пожаров

Той, фронтовой родной земли.

И строчки чёрные бежали,

И строчки красные текли.

А до победы долго топать

Солдатам нашим до Берлина…

В чернилах копоть, копоть, копоть,

Огонь и дым, и кровь, и глина…

 

Александр Цирлинсон

* * *

В который раз иду на «Два бойца».

В который раз в святое чудо верю,

Что вот сейчас,  за этой самой дверью

Увижу на экране я отца.

 

Я каждый кадрик знаю назубок.

И всё-таки, сквозь шквал огня и стоны,

Отец кричит: «Держись! Живи, сынок!

Нас – два бойца! И рядом – миллионы…»

 

* * *

Я перед ним всегда робел.

Был молчалив сосед.

Я знаю – в танке он горел.

Огонь оставил след.

 

Он шёл – медали в два ряда

Позвякивали чуть.

И было страшно мне тогда

В лицо ему взглянуть.

 

Ссылка на публикацию на сайте "Литературной газеты".

Литературная газета» (газета)

Прозаик и поэтесса, член Союза писателей России Дарья Тишакова присоединилась к проекту Оренбургской региональной писательской организации Союза писателей России "Болдинский карантин" и прочитала отрывок из рассказа "Кофе с собой".

 

На сайте "Российский писатель" опубликована подборка стихотворений поэта Ивана Ерпылёва из его новой книги "Плюсквамперфект", которая скоро выйдет в свет.

 

***

Мои святые – поголовно греки,

Учёные, серьёзные отцы.

Они смотрели мимо человека – 

Куда-то в даль космической пыльцы.

 

Твои святые вышли из народа.

Весёлые, блаженные, они

Могли употреблять не только воду

И видели волнующие сны.

 

Твои учили: «Если чуда ждёте,

Любовь превыше множества чудес».

Мои всю жизнь не думали о плоти,

Они к ней потеряли интерес.

 

Они за мир молились до рассвета,

Но чужды им терзания в груди.

Как быть с тобой – от них не жду совета, 

Поэтому я сам решу, один.

 

 

***

Это хмурое небо я скомкаю как простыню.

Оно будет валяться на чёрном, холодном полу.

Эту вечную землю я в звёздный обрыв уроню,

И она распадётся на воду, песок и смолу.

 

Будет новое небо, и новая будет земля.

Новый мир – для тебя, чтобы ты собирала цветы,

Что так дивно взошли посреди моего февраля.

И на этой земле – только ты, только ты, только ты.

 

Где же я? Я везде, но почаще смотри на закат.

Я ласкаю тебя исчезающим светом лучей.

Я с тобой говорю, когда тонко звенят облака.

Я с тобой в ужасающем сумраке тёмных ночей.

 

Электричества нет на земле, отопления нет,

Первобытный огонь отгоняет седые ветра...

Но будильник звенит, и опять наступает рассвет.

Ты была в моём сне до четвёртого часа утра.

 

 

***

Сколько осталось дней? Сколько осталось встреч?

Секунды прыгают резво туда, где их ждёт Харон.

То, что уйдёт без возврата, не сохранить, не сберечь,

Следы заметает ветер под радостный крик ворон.

 

То, что велит нам долг, силой не преодолеть.

Время летит по прямой в окружении верных слуг:

Первый всадник – Любовь, второй по имени Смерть.

Третий седок – Память – топчет зелёный луг,

 

Где я воздвиг курган из белых резных камней.

Каждый из них – минута с тобою наедине.

Губы твои и глаза как будто приснились мне.

Давай ложиться пораньше – увидимся хоть во сне.

 

 

***

В конце зимы, когда не виден свет,

Я поднял руки к небу, призывая

Утихнуть непогоду. Но в ответ

Из самых дальних закоулков рая

 

Слетела и мне села на ладонь

Торжественная бабочка из света.

Я удивился – это был не сон,

Не вещее видение поэта.

 

Стою и оторваться не могу,

Смотрю на это неземное чудо.

Дыханьем согреваю, берегу,

Но трогать и удерживать не буду.

 

И сколько просидит – неважно мне,

Секунду или несколько столетий,

Так хорошо стоять, и в тишине

Мечтать о тёплом, безмятежном лете.

 

Ведь это ты была в моих руках

Мгновение – мне больше и не надо.

Благодарю и снег, и облака

За то, что ты была со мною рядом.

 

 

***

От душевного холода часто искрят провода

На улицах города, тесных как спальный мешок. 

Моя нежность, со мной ты останешься навсегда,

Я тебя сохранил, как в пустыне последний глоток,

 

Я тебя уберёг от наглости и от тьмы,

От развратного смеха и вяжущей пустоты.

Хоть совсем ничего говорили и спорили мы,

Но я счастлив, что знаю тебя и твои мечты.

 

Ты со мной, хоть я знаю, что больше тебя не вернуть.

Освещая мне путь, ты его освещаешь и тем,

Кто останется в городе. Только, пожалуйста, будь

Путеводной звездой в наступающей темноте.

 

 

***

Пир во время чумы.

Мир вечен, не вечны мы,

Надо мечтать о любви,

Это тот же коронови-

рус, поэтому всё всерьёз.

Надень корону из роз,

Надень маску en face,

Танцуешь последний раз-

венчанный идеал,

Горит зелёным бокал с

Абсентом, играет вальс.

Танцуешь последний раз.

 

Другие стихи подборки можно прочитать на сайте "Российский писатель".

Михаил Кильдяшов

У НАС ЕСТЬ ЗАЩИТНИК

(на смерть Юрия Бондарева)

 

Столичные писатели удивляются, когда говоришь им, что Юрий Васильевич Бондарев – не коренной москвич, а уроженец Оренбургской области. Детские годы  его прошли в городе Орске.

Бондарев никогда не терял связи с Оренбуржьем: интересовался местным литературным процессом, отслеживал художественные журналы, выходящие в регионе, радовался встречам с нашими писателями в Москве.

Когда в 2014 году я возглавил Оренбургское отделение Союза писателей России, один из первых моих звонков был Бондареву. У него тогда был 90-летний юбилей, и мне хотелось встретиться с ним в Москве, записать интервью, но, к сожалению, самочувствие Юрия Васильевича тогда этого сделать не позволило. Но по телефону мы очень хорошо поговорили, я храню в памяти этот разговор. Бондарев вспоминал оренбуржцев добрым словом, благодарил за то, что считаем его земляком и печатаем в своих антологиях к юбилеям Победы. И он, по-прежнему, воспринимал Оренбург, Орск как свою родину. Хорошо помню бондаревскую интонацию, которая в разговоре очень походила на прозу писателя – размеренную, вдумчивую, глубокую. 

Но для меня Бондарев начался не с романов, а с документального фильма «Сталинградцы», снятого в 1983 году к юбилею Сталинградской битвы, участником которой был сам Юрий Васильевич.  Героями фильма стали живые на тот момент оборонцы Дома Павлова. Человеку моего поколения в начале 90-х было очень важно увидеть этот фильм. Тогда Великая Победа наших прадедов не то чтобы опровергалась, но ставилась подлецами и лукавцами под сомнение, они пытались оболгать героев, подтасовать исторические факты.

И всё же Победа оставалась для тебя не столько вопросом факта, сколько вопросом веры. Но эту веру необходимо было чем-то укрепить. И вот «Сталинградцы» по сценарию Бондарева. Особенно важно, что участники фильма были людьми разных национальностей: украинец, русский, татарин, узбек. В финале они через сорок лет после битвы встречаются, обнимаются и плачут. Как бы хотелось, чтобы сейчас, подобно этим героям, разлученные «враждебною судьбиной» народы вновь встретились и обнялись.

В этом фильме Бондарев читал фрагменты своих эссе. И уже потом, став взрослее, я узнавал это налитое, густое бондаревское слово в романах «Горячий снег», «Батальоны просят огня», «Тишина», «Выбор».

Очень люблю роман «Берег», его «светлую печаль», затаённую музыку, как в словах одной из героинь: «Как это возвышенно звучит: “Церковь Христова, церковь во Христе, церковь во имя Христа”, или вот: “Эта беспокойная грешная земля”, “блаженной памяти Петр”, жаль, что никогда не учила церковнославянский язык. Какие высокие и печальные древние слова!». Явивший правду жизни, Бондарев всегда шёл небесными тропами, чтобы постичь Божественную Истину. 

В 2015 году писатель во время вручения ему Патриаршей литературной премии сказал: «У нас есть защитник – у нас есть Христос». И есть у нас защитники Отечества, угодные Христу. Таким был и остаётся Юрий Васильевич Бондарев.

Ушёл из жизни Юрий Васильевич Бондарев | Стакан молока | Яндекс Дзен

01.04.2020г. в связи с короновирусной инфекцией заседание Оренбургского ЛИТО им. В.И. Даля прошло в дистанционном формате. Участвовали Иван Ерпылёв, Михаил Кильдяшов, Жанна Данилова, Елена Городецкая. Велась видеозапись обсуждения.

Обсуждали цикл рассказов Елены Городецкой "Чёртова дюжина".

Публикуем один из рассказов цикла.

 

Елена Городецкая

Математик

– Пойдём в кино?

– Почему бы и нет?

– Заеду за тобой на такси? – Тимур был почти на десять лет старше меня и изображал изсебя галантного кавалера.

– Часа через три буду готова.

 

* * *

– На какой фильм хочешь?

– «Сумерки», конечно же. – По дороге в кинотеатр обсуждали, на что пойдём. Я пыталась выяснить, будет ли он потакать моим прихотям.

– О, нет. Только не «Сумерки»! Что угодно, только не они!

Я молчала.

– Сто пятьдесят рублей, – сообщил таксист, когда мы подъехали к кинотеатру.

– У меня призовая поездка. Вы должны сделать скидку пятьдесят рублей.

– Сейчас узнаю у диспетчера.

Я вышла на улицу и ждала минут пятнадцать, когда Тимур решит вопрос со скидкой. Очень замёрзла: 

мороз был около двадцати градусов.

– О, привет! – Тимур встретил знакомых возле кассы. – Купи, пожалуйста, нам тожебилеты на «Битву богов», – 

попросил он знакомого, – я пока схожу за попкорном и колой.

Я ждала в стороне.

– Вот как я решил тебе компенсировать «Сумерки»! – Тимур протянул мне колу встакане с иллюстрацией из фильма. 

– Пойдём! – Он взял билеты у знакомого, и мы все вместе прошли в зал. Во время просмотра фильма Тимур пытался 

класть мне руку на плечи, но я ёжилась, и он сразу убирал.

– Давай деньги за билеты, – потребовал знакомый у Тимура, как только в зале зажегся свет. 

Он открыл кошелёк и замялся. 

– У тебя нет денег? – Тимур спросил у меня. Я молча достала четыреста рублей и протянула их тому, 

кто покупал билеты. – Я сейчас сниму и верну, – сказал Тимур.

По дороге не встретилось ни одного банкомата. На такси сначала завезли его, потом меня. 

Он, скрепя сердце, отдал мне двести рублей, последние в его кошельке. Выходя, он попытался меня поцеловать, 

я отвернулась. За такси я отдала сто пятьдесят рублей. 

 

* * *

– Пойдём ещё в кино? – Тимур позвонил мне через день.

– Нет.

– Но мы хотя бы увидимся?

– Нет.

– Я же тебе должен деньги. Как я тебе их верну?

– На баланс телефона положи.

Через пару часов мне поступили деньги на баланс. Сто двадцать пять рублей – ровно половина от билетов 

и такси за минусом двухсот рублей, которые он давал мне на такси. 

– Математик, – подумала я. – А говорил, что факультет философии окончил.