<>

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Оренбургская писательская организация

В Кирсановской средней школе Тоцкого района недавно состоялась встреча старшеклассников с литераторами объединения «Обережный круг». Перед любителями поэзии, библиотечными и педагогическими работниками выступили Алексей Нихаев, Татьяна Филимонова и член Союза писателей России Александр Николаевич Филатов. 

Сельская молодежь высоко оценила новые песни А.В. Нихаева, стихи Т.И. Филимоновой и ее рассказ о краеведческих поисках в Тоцком районе, познакомилась со стихами из нового сборника А.Н. Филатова «Богородская трава». Библиотеки школы и села получили в подарок книги.

Михаил Кильдяшов

У меня осталось только Божье время

Поэт прозревает то, что от других сокрыто, что иным неведомо. Слово являет ему сверхреальность и сверхъестество, живущие по особым законам, перед которыми отступают земное знание, праздный ум.

 Поэт открывает закон сохранения времени. Материя истлевает, энергия рассеивается, и только время никуда не исчезает, ни в чём не растворяется. Время – не цепь, а песочные часы. Минувшее и грядущее – не хрупкие звенья, а сообщающиеся сосуды.

 «Всё уходящее уходит в будущее», – сказал Владимир Соколов и этой поэтической строкой запустил вечный двигатель времени. День вчерашний не остаётся за спиной человека, а негасимым солнцем, сделав круг, приводит за собой день завтрашний. Жизнь не идёт к финалу: слова «конец» и «начало» произрастают из общего корня. Это опорные точки, отыскав которые, поэт может перевернуть песочные часы – и прошлое станет будущим, жизнь перевоплотится в слове.

 Потому поэзия – весть о том, что «будет жизнь ещё одна», когда тебя не за прогулы и ошибки, а за испытания, пройденные с честью, за открытия и откровения «оставят на второе детство», на «вторую молодость». А в первом детстве перед твоим 1928-ым годом захлопнулась дверь военного поколения. Ты родился чуть позже своих товарищей, и в райвоенкомате был «по возрастной причине не принят в истребительный отряд».

 Война не пощадила никого, ей было всё равно «одиннадцать тебе иль двадцать два». Но ты оказался в другом вагоне, в другом составе, на другом пути, твои друзья уехали на передовую, а ты в эвакуацию:

Мы только что мячи гоняли с ними,
А тут за несколько военных дней
Они внезапно сделались большими,
Которым всё известней и видней.

 Но во второй молодости пути вновь сойдутся. Во второй молодости будет общий состав, где раненые и искалеченные, убитые пулей, разрывом или вражеской рукой, встретятся с теми, кто претерпевал голод и холод, изнемогал от великой работы, отдавая всё для Победы. И в этом общем составе все будут живы, невредимы и молоды. Все вернутся домой.

Но поэзия не повторяет пройденный путь, не даёт возможности изменить череду событий. Поэзия открывает дверь в параллельную жизнь, в одновременное бытие. Поэзия как второй сценарий жизни сотворяет сюжет. В нём поэт видит себя самого за письменным столом, когда рождается поэма. Из поэмы, зрима и осязаема, является неслучившаяся любовь. Новая строка приводит в довоенный переулок Москвы. Новое слово поэмы воскрешает растаявший снег, аромат увядшей сирени, превращает мокрую от дождя улицу в бескрайнее море. 

В поэме снится сон о белом листе бумаги, о тетрадке с ещё ненаписанными стихами. Движимый сюжетом, поэт копает в поэме небесные колодцы, ищет заветный смысл и находит его в пробившейся воде. Вода холодна, чиста, сладка. Поэт зачерпывает её ладонью, пьёт серебряные звёзды. 

Время сюжета и время жизни пронзают поэта, оставляя ему встречи и расставания, разочарования и мечты, друзей и предателей. Время жизни старит поэта, отнимает у него силы, образы, вдохновение. Время сюжета – спасает: возвращает всё отнятое жизнью, поднимает над тленом и суетой. Так «сходит на нет временность, и наступают Времена».

И тогда поэт способен посмотреть на мир глазами пришельца, поразиться нелогичности, жестокости, истощённости мира, что «между последним часом Бога и первым спутником Земли» накопил множество неразрешимых противоречий.

От двадцатого века устал не только человек, но и всё мироздание: земная былинка и небесная звезда, город, разрушенный землетрясением, и соловей, посаженный в клетку. «Окровавленные реки» двадцатого века замутили детский взор, отравили живоносные родники, сделали алым млечный путь. 

 И нужно нарушить подобный ход неубывающего времени, чтобы оно от вчера к завтра не преумножало боль и страдание. Нужно погрузить двадцать первый век в «Божье время», которое на бренной земле называют «вечностью». И тогда откроется источник справедливости, милосердия и благоденствия.

Поэт прозрел такой источник в «вечном стихотворении», которое «не допишет никто никогда». Каждый, преодолевая муки и лишения, несёт к этому стихотворению своё сокровенное слово, добытое среди пустых слов. Слово за словом складываются строки. Строка за строкой – строфы:

 

…Я, как дитя, представил бесконечность –
И страх объял меня. Я в Путь готов.
Я здесь оставил душу. Дай мне, вечность,
Хотя б минуту для немногих слов.
Увы, прощайте, гордые, как дети,
Что занеслись, экзамен первый сдав.
Хулу или хвалу чужой планете
Нам воздавать нельзя. Таков устав.
Но я закон своей звезды нарушу.
Вы – гениальны. Это не секрет.
Вы умудрились сделать смертной душу!
Нигде другой такой планеты нет…

 

Вечное стихотворение продолжается. Приближает нас к Божьему времени.

Литературная Россия. 16.11.2018г. № 42.

Владимир Соколов

 

 Сегодняшний выпуск «Степных родников» не совсем обычный. Все три автора – члены одной семьи. Так бывает – все любят не только читать, но и писать. И получается. 

Вот как о своей семье пишет самая младшая – Татьяна Филиппова: 

«Нас трое: бабушка, мама и я. Бабушка, Белозёрова Татьяна, член двух творческих союзов – писателей и журналистов, смеётся: «Однополые браки запрещены, а однополые семьи в законе?» Мама, Наталья Филиппова, работает в столичном журнале аграрного направления, в своё время окончила аграрный университет в Оренбурге, а теперь выговаривает нам: «Смеялись: «Сельхоз – навоз», но именно журналисты сельхознаправления востребованы». Я поступила в литературный институт, потому что публиковалась лет с шести в газетах, альманахах, была редактором школьной газеты. Мы все трое в литературе: бабушка – поэт и прозаик-сатирик, у неё две книги: «Привет уходящему» и «Танго слёз», мама с недавних пор пишет юмор и сатиру. Отрывок из её рассказа «Мордва поперечная» опубликован в «Литературной газете». В этом году стала номинантом национальной литературной премии «Писатель года». Работает в Москве редактором в пресс-службе. Выпустила книгу «Закопай моё небо». У меня две поэтические книги: «Будто бы незнакомы» и «Акварели рек». Одна семья – разные вкусы. 

 

Бабушка руководит школой «Репортёр» в газете «Орская хроника», выпустила более ста журналистов, которые работают по всей стране». 

24 октября 2018г. в газете "Вечерний Оренбург" вышла подборка стихотворений оренбургской поэтессы, члена Союза писателей России Веры Октябрьской.

Вера Октябрьская родилась в 1982 году в городе Оренбурге. Окончила филологический факультет Оренбургского государственного педагогического университета. В настоящее время занимается маркетингом и медиааналитикой. Мама двух дочек.

Член литературного объединения имени В.И. Даля с 1997 года.

Лауреат Всероссийского Пушкинского литературного конкурса «Капитанская дочка».

Печаталась в газетах «Вечерний Оренбург», «Оренбургская сударыня», «Оренбургская неделя», «День литературы», «Российский писатель», в журналах «Москва», «Брега Тавриды», в альманахе «Гостиный двор», в коллективных сборниках «Любовь. Россия. До востребования», «Оренбургская заря», «Здравствуй, это я!» (вып. 1), «Внуки вещего Бояна», «Русская поэзия XXI века. Антология». В 2015 году выпустила книгу стихов «Я – есть!». Член Союза писателей России.

Ольга Мялова

Лепесток кочующей розы

Книга Михаила Кильдяшова «Александр Проханов – ловец истории» (изд-во «Вече»; серия «Новая Империя») – это по сути сборник «произведений о произведениях». Не рецензий: рецензиями очерки Кильдяшова сложно назвать. Это полноценная, аутентичная и самодостаточная проза, посвящённая масштабному явлению в русской литературе. По-разному можно относиться к деятельности Александра Проханова, но невозможно упрекнуть его в отсутствии литературного дарования (за которым, когда оно истинно, всегда стоит нечто огромное).

 

 

Для меня Михаил Кильдяшов прежде всего – поэт, и эта книга-разбор получилась весьма поэтичной. Вот только с ковчега (именно так назывался первый сборник его стихотворений) он пересел на боевую колесницу («Певец боевых колесниц» — так уже называется один из разделов книги, куда входят обзоры «Господина Гексогена», «Последнего солдата Империи», «Африканиста» и других романов). Но всё так же – художественно, лирично, музыкально – Кильдяшов воспевает предельно политизированную, предельно полемичную, предельно жесткую прозу Проханова. И никакого диссонанса.

 

«Проханов посмотрел на мир глазами художника Кузьмы Петрова-Водкина. Перед взором нездешним красным всполохом мелькнул то ли хитон архангела, то ли грациозный конь у воды, то ли лоскут на руке убиенного комиссара, то ли лепесток кочующей розы. Художник перевернул бинокль – протянул писателю: мир будто отошёл на несколько шагов назад, чтобы, как все большое, быть увиденным на расстоянии: «Это было скольжение гигантских качелей. Равновесие грохочущих тонн, блестящей стальной колеи, высокого солнца и синей бездны. И он сам, со своими мыслями, был в этом ускользающем равновесии». («Зов Империи – Кочующая роза»)

 

Разве это не звучит подобно музыке:

 

«Адовы врата отворились, и теперь изуродованный Дворец будет зиять все новыми и новыми «дырами в мироздании», станет принимать самые разные обличья: четвёртый блок атомной станции в Чернобыле, Дом советов в Москве осенью 1993 года, Президентский дворец в Грозном накануне черного Нового года.

Но дыру в мироздании можно залатать, если уверовать в то, что смерти нет, а есть медленное удаление жизни в небесную лазурь. Если сбросить бремя времени как часы, браслет которых в бою перебила пуля. Если уповать на то, что у Бога все живы». («Время пуль – Дворец»).

 

И вот он, потрясающей красоты образ, отсылающий не то в Валгаллу, не то к Библии (лев возляжет рядом с ягненком – и кто лев, а кто ягненок, не так уже важно):

 

«Чудесный дворец «последним видением Вселенной» оторвется от грешной земли, соберет утомленные войной души в небесную ладью. В белых одеждах русский спецназовец и афганский гвардеец вновь встретятся посреди золотых покоев. На одежды брызнут алые капли: афганец протянет шурави дольку разрезанного граната».

 

Прозу Проханова в одной из рецензий сравнивали с произведениями мультиинструменталиста Майка Олдфилда, который на Западе прозван «Волшебником тысячи наложений». «Те же едва различимые, и с непривычки здорово режущие слух, психотропные диссонанты пассажей», – пишет неизвестный автор из Сети, упоминая также неожиданные, рассыпанные в неподходящих на первый взгляд местах полутона и квазинамеки. Литература Проханова действительно способна «резануть» (если не оглушить) неподготовленного читателя – виртуозностью, многослойностью, монументальностью, смысловой перегрузкой. Кильдяшов, со свойственной его собственным произведениям простотой, для себя попробовал упорядочить прохановскую вселенную. Он разглядел сквозной образ – «светлого отрока с русского изразца», который отправляется в путь, неся в котомке Слово, «а в сердце – предчувствие всех радостей и невзгод, войн, поражений и побед, сияние великой и милой Родины».

 

«Спелое яблоко упадет на землю каплей крови. Эта красная точка станет точкой вечности. Она будет расти и шириться, пока из нее не вырвется огненный ангел. Он полетит над миром: над городами и пашнями, заводами и озерами, окропит красным желтеющую траву. Посадит автора и его героев на крыло и понесёт от книги к книге» («Предчувствие волшебства – Желтеет трава»).

 

Но чем дальше – тем страшнее становится для «отрока» путь, точно по дантовым кругам. Вот «Чеченский блюз», одна из самых «тяжелых» прохановских книг, мучительных как для читателя, так и для самого автора. Кильдяшов это прочувствовал: «Автор писал его так, будто делал операцию на открытом сердце Родины, будто врачевал ее после тяжелой болезни. Казалось, одно неточное слово – и жизнь России оборвётся. Потому романы о чеченских событиях создавались Прохановым как ловушки для войны: если написать о ней книгу, отобрать у нее через образ все силы, то война иссякнет, попав в роман, никогда больше не выберется из него в реальность».

 

 

Михаил КИЛЬДЯШОВ и Александр ПРОХАНОВ

В романе «Господин Гексоген» – культовой «шокотерапевтической» книге Проханова – «отрок» (здесь: Белосельцев) безошибочно узнает Врага:

 

«В алом зареве и оглушительном грохоте над Москвой перед Белосельцевым предстает Гексоген, подобный четвертому всаднику Апокалипсиса… Белосельцев его узнал, он встречал его на своих путях и перепутьях. В Кампучии, когда из земли, как корнеплоды, выкапывали человеческие черепа, и Гексоген смотрел пустыми глазницами, рассыпался костной мукой, что обращалась в прах измученной земли. В Афганистане, когда облик Господина Гексогена принимал пытаемый током пленник. Господин Гексоген распространялся радиацией с аварийной атомной станции и сочился чёрным дымом из осажденного Дома Советов» (Певец боевых колесниц – Господин Гексоген).

 

В завершение книги Михаил Кильдяшов отдает дань газетным передовицам Проханова, называя их «идеальной формой слова, которое стало организационным оружием». Автор проводит уверенную параллель: Александр Проханов – Иван Аксаков, «чьи газетные и журнальные статьи, написанные во второй половине XIX века… поражают современного читателя своей актуальностью: «Народный отпор чужестранным учреждениям», «Отчего безлюдье в России», «В чем наше историческое назначение?»… Да, подмечено верно, как и то, что упомянутые аксаковские труды сейчас «переиздаются большими томами», и, судя по всему, та же участь ждёт и статьи Проханова.

 

Но, как отмечает Кильдяшов в конце книги, Проханов всегда остаётся художником, что бы он ни писал для газетной полосы – эссе или портрет современника, гневное воззвание или отчет путешественника. Таким же художником является и сам Кильдяшов. О брутальном он рассуждает тонко и глубоко, о воспалённом – одухотворенно, о жёстком – изящно. И всегда самобытно. Даже если рассуждать ему доводится о чужих произведениях. Ни слог Михаила, ни его взгляд уже не перепутаешь ни с кем.

Литературная Россия. 02.11.2018г. № 40.