<>

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Оренбургская писательская организация

В газете "Вечерний Оренбург" 18 сентября 2019г. опубликована подборка поэта Владимира Курушкина.

Владимир Иванович Курушкин родился 19 марта 1954 года в селе Азимчак Зиянчуринского района Башкирской АССР. Окончил лесной техникум, техникум декоративного цветоводства, высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького. Посещал Оренбургское областное литературное объединение им. В.И. Даля (руководитель - Г.Ф. Хомутов). Работал лесорубом, грузчиком, механиком. Печатался в газетах «Вечерний Оренбург», «Оренбуржье», «Литературная Россия», альманахах «Каменный пояс», «Гостиный Двор», коллективных сборниках «Вечный берег», «Грозные облака», «Спасённая весна», «Друзья, прекрасен наш союз!..». Член Союза писателей России. Автор книг «Первоцвет», «Родословная», "По дороге в рай".

Михаил Кильдяшов 

Век Дмитрия Цаплина

художник в вихрях Русского космоса

В Саратове, на малой родине скульптора, при поддержке Правительства Саратовской области вышла книга Евгения Новикова "Скульптор Д.Ф. Цаплин: "Я делал своё искусство для моего народа"".

В архивах, библиотеках и музеях по крупицам автор собирал материалы о великом скульпторе и его произведениях, в Саратове и в области находил места, связанные с жизнью Дмитрия Филипповича, встречался с теми, кто ещё помнит своего знаменитого земляка.

И вот перед нами на страницах книги — крестьянский мальчик, который в родной избе вырезает из бумаги невиданных зверей, а вот он уже — мастер на все руки: и кузнец, и столяр, и плотник. А потом — рядовой Цаплин на фронтах Первой мировой, и вдруг чудесное преображение, удар небес — Дмитрий Цаплин становится великим ваятелем...

Искусство проясняет многое, помогает осознать то, что через иные сферы жизни недоступно, находит выражение для, казалось бы, невыразимого. В представлении потомков каждая эпоха будет такой, какую литературу и музыку она породит, какую архитектуру и живопись создаст, какие спектакли и фильмы срежиссирует. Но при этом важно уберечься от излишней хрестоматийности, которая может замылить глаз, привести к банальным выводам. Часто картина того или иного времени более ясно предстает в нетипичной эстетике, в произведениях тех, кто теперь, может быть, не на слуху, кого предстоит вернуть в искусствоведческую орбиту, чтобы возродить идеи и смыслы, не нашедшие в прошлом художественного преемства.

Так, скульптор Дмитрий Цаплин, набравший творческую силу к двадцатым годам прошлого века, не вписывается в устоявшиеся представления о советской эстетике. Если кто-то и знаком сегодня с его наследием, то, как правило, поверхностно и усечённо. Одни называют его анималистом, другие — портретистом, упоминая в контексте имён других современников. Но чтобы понять уникальность Цаплина, нужно осознать его творческие ориентиры. В цаплинских работах мы не почувствуем античного влияния. Скульптора влекли Месопотамия и Египет. Изваянные им музыканты напоминают изображения фараонов, а животные — статую быка Шеду. И даже голова Фавна больше похожа на золотую маску Тутанхамона.

Античность в понимании Цаплина — культура. В культуре искусство уже обособляется от культа, философии, быта, отрывается от действительности, порождая "вторую реальность". Египет и Междуречье — цивилизации. В цивилизациях всё едино, искусство есть сама реальность, оно во всём, и всё в нём. Скульптор, идущий по пути цивилизации, в каждой своей работе — и мыслитель, и жрец, и строитель империи. Скульптура становится и ритуальным танцем, и эпосом, и философским трактатом, отчего каждое изваяние не только отображает мир, но и преобразует его. В культуре же искусство начинает замыкаться на самом себе.

В зарождающемся советском государстве Цаплин узрел новую цивилизацию, стал являть и созидать её. Таинственные люди Цаплина, в своей пластике исполняющие "Песнь весны", — это не жители затонувших континентов, не мифологические существа, а люди будущего, которое уже прорастало в ранней советской действительности. Человек этой нарождающейся цивилизации у Цаплина встаёт в полный рост, подпирая плечами небесный свод. Этот человек — "Сеятель", бросающий в пашню зёрна грядущего. Это — "Мыслитель, чей взор направлен не во прах, а к солнцу." Лик этого человека подобен ракете, устремлённой к далёким звёздам, он выражает "Полёт мысли".

Но зрелое советское искусство не пошло по пути Цаплина, оно стало чересчур академичным, "античноподобным", утратило ощущение цивилизации, из-за чего, может быть, и сократился век СССР. Красный век, действительно, был задуман как цивилизация, как образ жизни, который можно транслировать всему миру. Цивилизация, которая не очерчивалась границами одного государства, а распространялась на целые континенты. Цивилизация, что породила особый тип человека. Это "сокровенный человек" — человек сокрытый, потаённый, в чём-то ещё неведомый самому себе, веками копивший силы для цивилизационного прорыва. Человек-сокровище, готовый к самопожертвованию, стремящийся одолеть смерть.

Именно такой человек цивилизацией света во время Великой Отечественной войны уничтожил цивилизацию тьмы, антицивилизацию.

Именно с Победой наиболее явственно пришло осознание своей жизни как миссии, осознание русского пути как извечного цивилизационного строительства. Отсюда возродившийся после войны интерес к византологии, к идее Москвы как "третьего Рима", как хранительницы Божественных истин.

Наша цивилизация во все времена и во всех своих формах запечатывала чёрные дыры, тянулась к звёздам, раздвигала горизонты. Полёт Гагарина в Космос стал новым цивилизационным рывком, когда оказалось, что "русскому человеку земли мало". Этот рывок тоже породил сокровенного человека, вместившего в своё сознание планету, увиденную в иллюминатор. Человека, озарившего своей улыбкой весь мир.

Космос, как локомотив цивилизации, потянул за собой многое: науку, образование, производство, армию, медицину, — но со временем слишком обособился в техносфере. Космос технический, "заземлённый" ("Космонавты летали — Бога не видели") перестал быть космосом метафизическим. Возможно, это связано с тем, что до космического полёта человека не дожили те, кто способен был осмыслить это философски, культурологически, богословски: люди, подобные Вернадскому, Флоренскому, Даниилу Андрееву. В их представлениях полёт Гагарина был бы осмыслен как новая стадия развития ноосферы, как новый период в геологическом и историческом времени Земли, как окончательное преодоление "водоразделов мысли", когда наука, религия и творчество становятся едины, не противопоставляются друг другу, как разные формы познания. Полёт в космос — это плаванье "русских героев" к "Небесному Кремлю", когда посланец Земли возвращается домой с россыпью драгоценных звёзд. Тогда Космос навсегда породил бы в каждом из нас иное ощущение пространства и времени, задал бы каждому иную скорость бытия. Тогда Космос сформировал бы новую эстетику, новый язык не только у отдельных художников, но и у всей цивилизации.

Сегодня задача России — вновь предложить миру особый цивилизационный тип. Фундаментом его должны стать не политика, не экономика, не география. Новая цивилизация — это новый тип человека, новый прорыв. Для прорыва необходимо определить, что теперь является нашей ноосферой, какова её система координат. Космос как ноосферу из нашей жизни вытеснил Интернет. Способный, подобно космическому полёту, раздвинуть горизонты, он для большинства, к сожалению, очень скоро превратился в сферу развлечения, фейков, хайпа, постмодернистской иронии и симулякров. Интернет стал неудержимым потоком информации, где отменена иерархия источников, где нет систематизации. А несистематизированная информация, как говорил Юрий Рождественский, это специфический вид вандализма, способный сделать бесполезным всё наследие человеческой цивилизации.

Нам предстоит цивилизационная борьба за Интернет, превращение его из средства разрушения в средство созидания, в сферу созидания. И это — не только упорядочение информационных потоков, но и осмысление Интернета как органопроекции человека. По мысли Павла Флоренского, всякое изобретение, механизм, орудие труда — будь то лопата, микроскоп или автомобиль — становится продолжением человеческого тела, его функциональным усовершенствованием. Всё это делает человека более зорким, быстрым, сильным. Ещё в тридцатые годы Флоренский предрекал, что в будущем люди создадут нечто подобное электрической или нейронной сети, которая позволит им объять весь мир, увеличить скорость коммуникации, направить зрение и слух в любую точку мира. С помощью такого изобретения человек бесконечно расширит историческую память, сохранит каждую книгу, фотографию, древний свиток, и знание не будет подвержено энтропии.
Но ноосфера, в чём бы она себя ни являла, всегда онтологически нейтральна: она не ставит вопросов, кто именно выйдет в Космос или в Интернет, что он вынесет туда и что оставит там. Эти вопросы возникают в пневматосфере, определённой всё тем же Флоренским как "существование особой части вещества, вовлеченного в круговорот культуры или, точнее, круговорот духа".

Ноосфера —  безграничное пространство, подобное водам Всемирного потопа. Пневматосфера — Ковчег, его строители и насельники. Куда ж нам плыть? Что взять с собой: золото, хлеб или Евангелие? Ведь Ковчег — это не только корабль, но и сокровищница для сокровенного, ларец для святынь.

Увидим ли мы Того, Кто идёт по воде? Возопим ли, маловерные, когда начнётся буря? Какую птицу мы отпустим в полёт с Ковчега: ворона, коршуна или голубя? Что принесёт эта птица: ветвь оливы или бесплодной смоковницы? А, может быть, терновый венец?..
Вопросов много. Впереди — горизонт. А пока Сын плотника протягивает тебе топор. Помогай строить Ковчег!

Ссылка на публикацию в газете "Завтра", 12.09.2019г.

Дарья Тишакова

Умные все такие

Утром в понедельник Полина крутилась голенькой в своей спальне у большого зеркала, рассматривала, приближая то лицо, то попку. «Неплохо, – думала. – Совсем неплохо. Всё при мне». Попка была круглой, талия – узкой, грудь – четвёртого размера, а губы ей в пятницу удачно подкачали гиалуронкой.

 
Хорошо выглядеть Полине было крайне необходимо, ведь она получила место начальника отдела маркетинга в одном крупном банке, и за него стоило держаться. Тем более что в маркетинге, в сопутствующих рекламе и пиаре, она понимала не много. Всего лишь год отработала рядовым сотрудником в агрохолдинге, а образование у неё хотя и было высшее, но – агрономическое, знаний в сфере экономики просто не хватало. Полина пыталась почитывать кое-какие статьи, но в памяти хорошо если подходящие словечки оставались.
 
Пока что новую должность Полина занимала прочно: директор банка Владимир Сергеевич относился к ней очень хорошо. Настолько, что всё чаще приглашал к себе в кабинет «обсудить стратегию маркетинга». Хотя Наташка-секретарша и поглядывала на неё косо, Полина знала – сплетничать не будет. Владимир Сергеевич грозил за сплетни увольнением «невзирая на личности», а Наталья своим местом тоже дорожила.
 
Полина была замужем, растила пятилетнего сына, однако к «обсуждениям стратегии маркетинга» относилась спокойно, словно это была просто часть её работы, одна из должностных обязанностей. К тому же не самая неприятная, ведь Владимир Сергеевич харизматичный, умный и ухоженный пятидесятилетний мужчина, регулярно ходит в тренажёрный зал и одевается со вкусом. Муж Полины ни о чём не догадывался – он тоже много времени проводил на работе в строительной компании, часто выходил в выходные и праздники.
 
Сегодня «обсуждение стратегии» не предвиделось. Но уже в первом часу рабочего дня прозвучал звонок из приёмной.
 
– К шефу, срочно! – с удовольствием приказала секретарь Наталья.

Владимир Сергеевич сидел за рабочим столом и обмахивался только что отпечатанной рекламной листовкой «Привиди друга – получи скидку на кредит!».
 
– Полина Андреевна, в чём дело? Что это за безграмотность?
– Безграмотность? – не поняла Полина.
– Конечно, вопиющая: «привиди», а пишется – «приведи»! Это стыд, срам и убыток в сто тысяч, весь тираж под нож!
– Какой ужас, – обомлела Полина. – Я же проверяла, такого не было в пробном экземпляре, – и сейчас же вспомнила, что она своей рукой исправила «е» на «и» в проклятой листовке.
– Кто занимался макетом? Этот сотрудник должен быть наказан. И вы как начальник тоже.
– Владимир Сергеевич, я вам врать не буду: этой ошибки не было, – продолжила Полина. – А макетом занималась Маша Андрейчева. Она девочка старательная, но, видимо, опыта мало, сразу после университета к нам пришла.
– Безграмотных сотрудников у нас вообще быть не должно, понятно?
– Понятно.
 
Выяснениями, кто прав, кто виноват, шеф не занимался, у него были дела поважнее. Общение с рядовыми сотрудниками он оставлял начальникам отделов.

Через пятнадцать минут в кабинете маркетологов полились слезы Маши Андрейчевой.
– Полина Андреевна, ну не было у меня этой ошибки, давайте покажу макет – не было! И почему сразу увольнение? Может, хотя бы выговор.
– Маша, это решение высшего руководства. К сожалению, ничем не могу помочь. Лучше напиши заявление по собственному, иначе уйдёшь по статье.
 
Полина старалась говорить дружески. То, что шеф пригрозил наказать и её, она приняла спокойно: взыскания с неё исправно снимались на «обсуждениях стратегии маркетинга».
 
Но ещё через пять минут Маша Андрейчева с горящими глазами и смартфоном в руках прорвалась в приёмную. Она была готова предъявить всю переписку, чтобы доказать главному начальнику свою невиновность, но путь ей преградила Наталья.
 
– К Владимиру Сергеевичу? Он сейчас занят, хочешь – жди. А вообще в чём дело-то? На тебе лица нет.
 
Машин рассказ Наталья выслушала сочувственно, но посоветовала принять ситуацию как данность и уйти за ворота.
 
– Решение принято, Маша. Зачем тебе усложнять увольнение?
– Но это же Полина Андреевна вносила последние правки и отправляла файл в типографию, я могу доказать!
– А ты уверена, что подстава не повторится?
 
Дослушав эту часть разговора в приёмной, Полина быстро вернулась в свой кабинет: не хватало ещё сгоряча вмешаться и раздуть эпизод до громкой истории.

Через полчаса умытая Маша принесла короткое заявление, которое Полина подписала с искренним, хотя и многозначительным вздохом.
 
– Сегодня у нас тринадцатое? – уточнила и только сейчас сообразила, что день-то и не обещал ничего хорошего.
 
Но чёртов понедельник, оказалось, ещё только разворачивался. Не успела за Машей закрыться дверь, как позвонил директор компании, разместившей растяжки с рекламой банка на городских магистралях.
 
– Полина Андреевна, здравствуйте! Не узнали? Значит, рано или поздно богатым буду. Поддавшись вашим чарам, мы разместили растяжки в долг, но, милая моя, все сроки давно вышли. Я уведомляю вас, что документы собраны и мы готовы обратиться в суд.
– Да что вы такое говорите? Ещё на прошлой неделе... – Полина наконец отыскала визитку директора. – Ещё в четверг, дорогой Игорь Петрович, я лично организовала перечисление. Ох уж эта бухгалтерия! Дайте мне час, и деньги будут на вашем счёте!
 
«Ну и денёк», – подумала Полина. В бухгалтерии она точно была на прошлой неделе, там и узнала об экстренной косметологии, а поручение на семьсот тысяч для компании забыла отдать. Вот оно, лежит под правой рукой.
 
В кабинет заглянул маркетолог Женя.
 
– Полина Сергеевна, тревожные новости: наши растяжки не оплачены, компания готова судиться. А ведь только наладили сотрудничество. У них же лучшие места в городе!
– Евгений, твои сведения устарели, – строго сказала Полина. – Оплата прошла, наше сотрудничество продолжается.
 
«Умничать он тут будет, – подумала раздражённо. – Достали уже, умные все такие».

Не успела она с бумагами дойти до бухгалтерии, как позвонила мама:
– Полиночка, тут Дениска плачет. Привела из садика, а он расплакался, по тебе скучает.
– Ой, мама, ну отвлеки его чем-нибудь, я работаю.
– Вот всё время ты работаешь, а ребёнку каково без матери? Думает, вы его бросили!
– Ну дай ему телефон.
 
В трубке послышались всхлипывания.
 
– Солнышко, привет, ты меня слышишь?
– Угу-у…
– А чего ты разревелся? Обещаю тебе, солнышко, что в следующую субботу на работу не пойду, а весь день буду с тобой. Хорошо? А сегодня, завтра… Короче, у меня ещё куча работы, понимаешь? Ты уже взрослый. Значит, до субботы? Бабуле помогай.
– Хо-ро-шо, – проговорил Денис, всхлипывая, и добавил шёпотом: – Мама, я ску-ча-ю.

К концу дня из отдела кадров поступило несколько анкет претендентов на место, которое освободила Маша Андрейчева. Попивая кофе, Полина взялась их читать.
 
Анна, 27 лет, образование по специальности «Реклама и пиар», опыт работы в сфере пять лет, достижения… Куча достижений, при этом мордашка и без макияжа прехорошенькая. Потенциальная конкурентка и больше ничего.
 
Регина, 22 года, образование «Маркетинг», госуниверситет. Зелёная, конечно, и не такая симпатичная, но тоже потенциальная змея, незачем рисковать.
 
Артём, 25 лет, учитель истории и обществознания, опыт работы – ОАО «Завод полимеров», управление маркетинга, два года… Но все говорят, что в «полимерах» год за три идёт, жёсткая выучка, так что ответ – нет. И так слишком много умных.
 
Последним было резюме от Елены сорока неполных лет, образование по специальности «Технология машиностроения», опыт работы – менеджер по продажам. На этой кандидатуре Полина и остановила свой выбор: по крайней мере, не подсидит.
 
Придя за результатом, Светка из кадров даже не стала скрывать удивления:
– А как же эти ребята? С опытом, подходящим образованием?
– Света, мне виднее, с кем работать, – строго сказала Полина. – У Елены жизненный опыт, в данном случае он важнее, чем опыт работы.
– Это ещё почему? – вскинулась было кадровичка, но под взглядом Полины, притихла. – Хорошо. Приглашаю завтра на одиннадцать.
– Да, на одиннадцать.
 
Полина сделала пометку в еженедельнике, а когда дверь за Светкой закрылась, достала из косметички зеркальце. «Отличная помада, – подумала, закончив обзор лица. – Не обманули, долго держится».
 

До конца рабочего дня оставалось минут сорок, и что-то ей подсказывало, что ещё до их истечения шеф вызовет её для обсуждения новой стратегии.

moya-semya.ruОпубликовано в №35 газеты "Моя Семья", сентябрь 2019 года

11 сентября 2019г. в газете "Вечерний Оренбург" были опубликованы подборки оренбургских поэтесс.

Лина Логиновская родилась 18 октября 1990 года в городе Харцызске Донецкой области. В июне 2013 года окончила Донецкий железнодорожный институт (факультет экономики) по специальности «менеджер-экономист». С июня 2012 года по июнь 2014-го работала оператором Пункта технического обслуживания вагонов. С апреля 2017 года работает выпускающим редактором телевидения в АО «ТВЦ «Планета». С 2018 года - член Оренбургского областного литературного объединения им. В.И. Даля под руководством Г.Ф. Хомутова. Принимала участие в литературном семинаре «Корифеи» в Уфе (2018 г.). Автор сборника стихотворений «Тёмный час».

Татьяна Крещенская родилась 25 января 1983 года в Смоленской области. Окончила Оренбургский государственный университет. Член Союза писателей России. Член Оренбургского областного литературного объединения им. В.И. Даля (руководитель – Г.Ф. Хомутов). Участвовала в семинарах: «Областной семинар молодых писателей, посвящённый 55-летию литературного объединения им. В.И. Даля» в 2013 году, «II Всероссийский Некрасовский семинар молодых литераторов» в 2014 году, «14-й форум молодых писателей РФ, стран СНГ и зарубежья» в 2014 году. Публиковалась в газетах «Вечерний Оренбург», «Оренбуржье», журнале «Бельские просторы», коллективных сборниках «Поэтическая строка», «Новые писатели», антологии «Друзья, прекрасен наш союз!..». Перевела на русский язык книгу эрзянского поэта Дмитрия Таганова «Тундонь пиземе/Весенний дождь» (Оренбург, «Южный Урал», 2015г.).

Дарья Тишакова родилась в 1989 году в Оренбурге. Член Союза писателей России. Публиковалась в газете «Литературная Россия», всероссийском альманахе «День поэзии-2017». Автор сборников стихотворений «Именем моим…» (2011 г.), «Такое время» (2014 г.). Лауреат Всероссийской литературной Пушкинской премии «Капитанская дочка». Состоит в Оренбургском областном литературном объединении им. В.И. Даля (руководитель – Г.Ф. Хомутов). Работает журналистом ГТРК «Оренбург».

Татьяна Немкова родилась в г. Оренбурге. Училась в гимназии №1, затем поступила в ОГАУ на экономический факультет, который окончила в 2006 г. с красным дипломом. Член областного литературного объединения им В.И. Даля (руководитель – Г.Ф. Хомутов). Первая публикация стихов состоялась в газете «Вечерний Оренбург» в 2000 г. Позже стихи публиковались в газетах «Вечерний Оренбург», «Южный Урал», журнале «Москва», альманахе «Гостиный Двор», в коллективных сборниках «Любви мимолетное чудо», «Внуки вещего Бояна», «Здравствуй! Это – я!», «Друзья, прекрасен наш союз!..». Лауреат областного литературного конкурса им. С.Т. Аксакова (премия III степени). Лауреат Всероссийского Пушкинского литературного конкурса «Капитанская дочка» (диплом II степени). Лауреат литературного конкурса «Мой город любимый…». Автор книг «Прости»(2011 г.) и «Цветы» (2015 г.). Член Союза писателей России.

Елена Константинова 

Юрий Мещанинов. Бела птица: Маленькая повесть о детстве

 

«Зимой мы жили дружнее. Как загоняли скотину в сарай, все заходили в дом. В голландке отстреливают угольками дрова, с вечера мороз — тяга такая, что дверка от пламени плясать начинает. Отец с газетой, баба Маша то в сундуке раскладывает что-то, то читает свою толстую книгу с молитвами. Мама всегда сидит на стуле у окна — вяжет носки или варежки. На подоконнике радио, она все боится пропустить — какая постановка будет. Позже, уже лежа на кровати, слушаем в темноте, как разыгрываются где-то далеко, в далекой-предалекой Москве, наверно, эти страсти. Только мама не засыпает, всегда дослушивает до конца и выключает радио. А вечером разговоры — чем кончилось.

Мне нравится, когда мама вдруг зовет меня носок примерить. Я надеваю на голую ногу неоконченное вязанье — спицы сверху и снизу приятно зажимают пальцы, выглядывающие наружу.

— Вот, — важно объявляет всем мама, — нога-то выросла за лето, старый носок меньше был. Хорошо, что спускать не стала, еще рядков десять делать.

Я довольный, что нога выросла, но никто по этому поводу мне ничего не говорит. Ну и пусть».

Маленький сельский мальчик Юра, от имени которого написана «маленькая повесть о детстве» «Бела птица», изданная на исходе 2018 года в Оренбурге, — прозаик Юрий Мещанинов. Его предыдущая книга, она и первая, «Случайная жизнь», вышла там же десять лет назад.

Каждая из главок «Белы птицы» имеет свое название и вполне самостоятельна. Тем не менее они тесно связаны между собой в единое целое. Один и тот же ближний круг мальчика — родители, старший брат, бабушка. Одно и то же место действия — родная ему Елшанка и ее окрестности. Есть еще одно объединяющее начало — бела птица. Ее образ появляется в начале повести — в сказке, которую мама рассказывает за вязанием своим расшалившимся детям:

«— В далеких-предалеких странах вывела бела птица двух птенцов. Хорошие были они, быстрые, но никак не слушались своей матери. Она им принесет червячка, а птенцы балуются, убегают от нее. Она их зовет, а детки заиграются и не идут. Так неделя прошла, другая — хулиганят птенцы пуще прежнего, совсем от рук отбились. Тогда бела птица сказала своим деткам: “Если не будете меня слушать, то я улечу. Значит, не нужна, вы уж большие стали — сами проживете”. А детки только посмеялись и убежали от матери. Взмахнула крыльями бела птица, поднялась в воздух, покружила над птенцами, крикнула им и скрылась в облаках. Детки ждали-пождали, а мать не возвращается. Они стали звать ее, бегать вокруг гнезда. Плачут, смотрят в небо, а бела птица так и не вернулась.

Мама грустно вздохнула, разглаживая ладонью законченный кисловато пахнущий шерстью носок.

Мне вдруг страшно стало: так чисто увидел, как поднялась и, прокричав, улетела за облака бела птица. Я молча, вроде заигравшись, подполз по полу к маме, забрался под стул и ухватился руками за ее ногу. Сижу замерев и до слез прошу чуть слышно: “Не улетай”.

Отец со смехом вытащил меня из-под стула:

— Ты нас без ужина оставишь, отпусти птицу-то.

— Не отпущу, — тихо и слезливо возражаю, но ногу мамы отпускаю» («Вечерняя сказка»).

Образ белы птицы — образ матери, страх навсегда потерять которую терзает сердце главного героя, проходит сквозь всю книгу. Ее изображение повторяется и в верхнем углу страниц.

Бела птица, которая, увы, рано или поздно улетит, всплывает в памяти Юры, когда через несколько дней после похорон бабушки он с мамой приходит в ее дом: «Тот же и не тот — пустой он какой-то, неухоженный, холодный». После того как «мама достала с полатей» завещанное бабушкой внуку наследство — «самошитый мешочек с тесемками», в котором хранились сладости — конфеты и печенье, у него «стали сужаться глаза, ёжиться щеки <...> Потекли слезы, противные, остановить их никак не получалось».

«— Ну, мы же с папкой у тебя есть, — прижала к животу меня мама, поглаживая по макушке. Я вдруг вспомнил про белу птицу и изо всей силы двумя руками ухватил мамину руку. А если сейчас улетит... Только одна мысль о том, что и дома у нас вот так же будет неуютно, одиноко без мамы, заставила меня еще горше трястись от слез» («Вступление в наследство и домовой»).

Она же промелькнула тогда, когда Юра неожиданно остался один — «ни в избе, ни во дворе, ни в огороде никого не было». И отчаянно ощутил «немощь своего одиночества», особенно «под ночным небом с немыми дрожащими звездами, как в омут вдруг ныряющими с вселенской вышины в бездну от отчаяния в этом нескончаемом сиротстве». Боясь войти в дом — «ведь надо пройти через сенцы, из которых большой лаз — как зев, на подловку, а там тебе кто угодно может быть: и домовые, и нечисть всякая», — пробрался на карду к корове:

«Жданка испугалась вторжения, но я окликнул ее по имени, погладил. Она ласковая, сразу шею вытягивает, только коснись. Сдвинув в сторону запасенную с вечера траву, я залез в колоду, решив ночевать здесь. Бедный я, бедный — лежал, свернувшись калачиком, упершись головой в пахнущую теплом лета боковину колоды, и жалел себя. Ну ладно брат, даже отец, но как же мамка меня могла бросить! За что? Вдруг она, как бела птица, улетела навсегда? От мысли о том, что я ни ее, никого из родных больше не увижу, я стал трястись в слезах, что даже усталость не унимала. Так и задремал, жалеючи себя сам...» («Картоха»).

Повествование заканчивается последними неделями августа 1970 года. Юре, которому немногим раньше исполнилось семь лет, «купили школьный костюмчик и ранец». «Все меня называли первоклассником, я гордился и чувствовал себя совсем взрослым».

И образ белы птицы неожиданно обретает более широкий смысл: «Здесь и остановлюсь, пока я спокоен и счастлив, пока не пришло время драм, неизбежно, нелепо унёсших до срока по воле судьбы, по безволию всех моих белых птиц».

Как сказал в интервью по случаю выхода этой книги Юрий Мещанинов, бела птица стала образом «потерянных дорогих людей» — из семьи, где рос, остался только он один.

Запечатлев на страницах свои детские воспоминания о себе самом, мальчик незаметно через самые бытовые ситуации погружает читателя, не догадываясь о том, в проблемы повседневной окружающей крестьянской жизни. От вечных, внутрисемейных, в отношениях между невесткой и свекровью: по настоянию мамы бабушку отселяют в купленную для нее «избенку», «как сундучок», «из одной комнатки», — до тех же, но социально-общественных.

Страшна своей заурядностью судьба нищих бездетных стариков, последним  пристанищем для которых станет дом престарелых («Нищий», «Дружба, «Горе  луковое»). Самого этого «смешного деда» — «словно  некстати» состарившегося ребенка «с добрыми глазами», худого, маленького, «хоть и с бородой», посреди лета в шапке «с блестящим, сношенным кожаным верхом» — мальчишки заметили «возле клуба после кино». За то, что тот «покусился» на добычу самого старшего из них, Мишки Крючкова, — «собрал у клуба все окурки», — последовала жестокая расправа. Поддерживаемый компанией, «вожак» забросал его камушками. Потом, «поддев рукой шапку», «сбил ее, обнажив бледную, неожиданно неровную лысину с серым пушком на висках и затылке. Старик, будто подчиняясь, поднял без возражений шапку и нацепил на колено». И тут они «увидели на груди сидевшего красную звезду <...>

— Это с войны орден, — махнул буднично рукой старик».

Так началась дружба Юры с дедушкой, становившаяся день за днем «все основательнее».

«Однажды я спросил, где воевал дедушка, он вздохнул и молча махнул рукой, давая понять, что об этом лучше не спрашивать. Только чиркнул ногтявым указательным пальцем по виску:

— Видишь бороздку?

Я пригляделся и рассмотрел над ухом широкую розоватую полоску.

— Чуть правее — пуля бы разнесла всю голову. А вот еще. — Дедушка вытянул левую руку, и за большим пальцем я увидел такую же розовую ямку. Я решился и погладил пальцами место ранения, словно ожидая нащупать пулю.

— Вот, паря, везучий я какой: пять раз меня ранило, и все по касательной. Перевяжут, и я снова в окопы... Пойду к годку, покалякаем.

Он всегда уходил к какому-то годку, говорил, что вместе воевали, да тот слег. Вот теперь он его развлекает и ворочает, чтобы пролежни не появились».

О «разделении» города и деревни больше рассказывает, чем, наверное, можно себе представить, сцена за столом у тети Маруси, у которой «все городские в гости собрались, и отец поначалу их стеснялся. А потом уж больно расхорохорился — и давай со всеми заговаривать, как городской. Гости запели. Отец любил петь и не стерпел. Мама потом сказала: “Ты уж больно громко кричал-то”. Он на нее обиделся, брат еще подлил масла: “Ты и правда, пап, громко поешь”. А я сам видел, что отец не виноват. Он затянул “Расцвела под окошком”, а городской его передразнивать начал, дружку подмигивать: “Гляди, колхозник-то!” — и рот скривил, так папка-то уж и не кривил. Он в это время перестал петь, и все услышали городского. От этого еще обиднее стало, что все услышали <...> отец встал из-за стола и, не сняв с вешалки пиджака, гордый, ушел. Мама заплакала, выговорив этому умнику: “Да, мы колхозники, не умеем с ножами есть”. <...> Покачала головой, так баба Маша, помню, качала, когда ей отделяться сказали, и выбежала, сорвав с вешалки пиджак, вслед за отцом — я за ней. Хотя мне не нравилось, что мы бежим: у папки вон какие кулачищи — мог бы и наддать» («Как соколики»).

Психология сельского жителя, народные обычаи и обряды, причудливое сцепление веры и суеверия раскрываются в главах «Вступление в наследство и домовой», «Как соколики», «Запасная бабушка», «Кутька», «Кровушка плачет».

Немало в книге реалий, характерных для того времени — казалось, недавнего, близкого, но уже ставшего историей. С плачем мама Юры рассказывает соседке о том, как накануне председатель колхоза Картоха заставил сгружать траву, которую накосила с мужем, «назад» — «а то в тюрьму засажу».

«— Чем же, говорю, мы корову зимой кормить станем? Корма-то ведь совсем нет. Косите, говорит, в посадках. Так в посадках же нет — сгорело все. А он: ничего не знаю, сгружайте. Я плачу, а делать нечего, залезли на омёт и давай назад все скидывать. Эх, Картоха, Картоха! Так и простоял, пока вилами по днищу кузова не стали скрести. Во-о-от, — мама привстала, погрозив в окно кулаком, а у самой слезы с подбородка на пол летят, — навильника не дал оставить. Чё жа, на веревках корову весной с пола поднимать будем. Чем кормить? — мама затряслась и сжала голову руками. Так жалко, так страшно».

В силу своего возраста Юра еще не может постичь глубину маминого отчаяния, но понимает, что произошло нечто очень несправедливое. И, стараясь ее утешить и не догадываясь о том, что Картоха — прозвище, которое председатель получил за то, что «из всех блюд предпочитал картошку в мундире, называл ее любя картохой», обещает: «Не плачь, мам, я вот вырасту, стану Картохой, тогда сена сколько хотите берите» («Картоха»).

Горестям и радостям, душевным порывам и мукам совести, удачам и порой парадоксальным размышлениям главного героя, открывающего для себя неоднозначность и многообразие мира, сопереживает и читатель. А его находчивость, предприимчивость, озорство, хитроумные проделки не однажды вызывают улыбку — грустную, ностальгическую, ироничную, дружественную.

Полным провалом заканчивается хорошо продуманная им операция с шоколадным маслом, которое «родители иногда привозили из Бузулука (в этом Бузулуке, наверно, все что ни захочешь есть)».

«Мама мазала его тоненьким слоем на кусок хлеба. Если хочешь побольше масла, придется съесть и больше хлеба. Мне это напоминало эксперимент с нашей коровой Жданкой. Чтобы она выпила всю воду, ей в ведро сверху насыпали отрубей. Они оседали, и Жданка выпивала до дна, вылизывая отруби.

— Я же вам не Жданка, чтобы хлебом живот набивать, — возмущался, но слой масла толще не становился.

Раздосадованный такой несправедливостью, однажды умыкнул из дома весь брусок масла. Залез на подловку и вволю наелся редкостного продукта. К моему удивлению, съел я и не так уж много. Решил, чтобы не делиться, а всегда есть вволю, спрятать масло под стропилой. На подловке холодно, и продукт не пропадет. Дня два я наслаждался своей смекалкой. <...>

На третий день я, как обычно тайком, забрался на подловку, нащупал замерзший брусок масла, хватанул его зубами в предвкушении сладкой слюнки, но масло стало вдруг резко горьким и пенистым. Я плюнул в сердцах и услышал в сенцах громкий смех. Все — отец, мать и брат — хохотали с таким надрывом, что смех их вылетал во двор из сенцев во все щели, и я понял, как масло превратилось в хозяйственное мыло».

Вообще, в книге немало эпизодов, в которых комическое слито с печальным, серьезным и даже трагическим. Как, например, в главе «Культмассовый сектор», в которой Юра объявил старшего брата, прыгнувшего с трамплина и не выныривающего, утонувшим в реке и все село — кто «с багром, кто с сетями, иные просто» — тут же поднялось на его поиски...

Кирпичик коричневого шоколадного масла, желтые и красные петушки на палочке по три копейки, как и сама копейка, керогаз теперь артефакты. Почти исчезнувшим из обихода и требующим пояснения словам посвящен отдельный раздел. Та же упоминавшаяся подловка — это «подволока, чердак (псковский, воронежский, донской говор)»; карда — «загон для скота, часто с настилом из досок и крышей (поветью), защищавшей от непогоды». А колода — «приспособление для поения или кормления сеном, соломой, силосом животных; выдалбливают из ствола дерева, сваривают из металлических листов или сбивают из досок. Бывают полукруглые или в форме перевернутой трапеции». Чёсанки — «тонкие и мягкие валенки из чёсаной шерсти»; лапшевник — «запеканка, сделанная в печи или духовке, из лапши и яиц»; бастрыг — «толстая жердь с рогулькой на одном конце (иногда забивают большой гвоздь для зацепки веревки) и с зарубкой на другом для увязки воза с сеном или с соломой».

Туда же можно было бы включить и другие, почему-то оставшиеся без пояснения: «серка», которую «задумчиво и неподвижно» жует корова Жданка, или «кукан», что показывает после рыбалки старший брат младшему.

Среди несомненных достоинств «Белы птицы» — живой, выразительный язык. Не раз ловишь себя на том, что становишься будто очевидцем происходящего.

«...За окном темно и холодно; от мороза, кажется, пространство сужается на ули-це <...> Слышишь, припозднившийся мужик на лошади мимо дома санями шуршит или собачий лай и понимаешь — им там совсем хлопотно, надо еще добираться до дома, до конуры с мослами. А ты уже в тепле, при всех своих» («Вечерняя сказка»).

Из главы «Два бычка»:

«Однажды, проснувшись утром, понял, что пропустил очень важное — в доме появился посторонний. Из задней слышался постоянный шум: то по полу как пьяненький поскребет, то ведром застучит, то зафырчит неестественно громко. И тут мамино:

— Пей, Марток, тебе расти надо.

Я молнией в одних трусах вылетаю в заднюю избу — там все. Закрываю глаза и раздвигаю отца с братом, освобождая подход. Меня молча пропускают <...> Белолобый Марток ни на кого не смотрит, мама пытается опустить в ведро с молоком его голову, а он сопротивляется, качаясь на тонких ножках с желтушными копытцами. Вот мордочка его вся утопает в молоке, Марток не дышит, потом начинает бодать по ведру головой. Мама сует ему снизу указательный палец, телок хватается за него и принимается сосать: делает первый глоток, второй — увлекается и начинает помахивать белым хвостом с рыжей опушкой.

— Раскушал, — удовлетворенно, распевно констатирует отец и уходит на работу».

Вот точно и тонко переданное настроение раннего утра:

«На Самарку идем через гору. С вершины ее я оглядываюсь на село — пусто кругом. На противоположной горе, видно, собирается стадо. Пастух стреляет кнутом и носится вокруг коров — строит как на демонстрацию. Сам крикнет, вслед собака гавкнет. Еще сумеречно, прохладно и тихо. Небо сонное, все как в густом тумане. Петухи то в одном конце села, то в другом, соблюдая секретную очередность, объявляют подъем.

Над речкой белесые полоски тумана, берега сырые — неуютно» («Культмассовый сектор»).

Еще один красивый пейзаж — закат: «Сижу, свесив ноги, наверху, на крутом берегу <...> солнышко <...> на макушки деревьев село. Опускается ниже, ниже, сквозь стволы стреляет короткими лучами, только чубчик розовеет над кронами» («Запасная бабушка»).

Тем более досадны некоторые стилистические конструкции. Вот речь идет о старшем брате Юры: «...теперь он и качает меня с боку на бок на кровати, и не уходит. Емухорошо — брат большой, в седьмой класс уже перешел» (здесь и далее курсив мой. — Е.К.). Или же повтор одного и того же слова на развороте книги: «Испуганный, я вприпрыжку ускакал во двор, будто сам воровал...» и «к нам постучали в окно. Я вприпрыжку подскочил на стук и в неописуемом страхе присел на пол и на четвереньках побежал под кровать». Или — совсем рядом: «Мама, как всегда перед большим праздником, меняла тюлевые шторы, вешала на двери и окна длинные занавески с крупными цветами и на пол поперек зала стелила дорожку. Дом сразу какой-то другой становился, праздничный. Утром мама вешала для меня на спинку стула новый костюмчик». И просфора отнюдь не «угощенье». С греческого языка это слово переводится как приношение — так называется «богослужебный литургический хлеб, употребляемый для таинства евхаристии и для поминовения во время проскомидии живых и мертвых» («Краткий словарь православных терминов»). Впрочем, подобные вопросы уместно было бы задать литературному редактору. Есть — правда, тоже немного — и корректорские «промахи».

Конечно, это не ложка дегтя... Но все же книги «для детей среднего и старшего школьного возраста», — а именно им в первую очередь адресована «Бела птица», — должны готовиться к изданию, как представляется, более тщательно.

 

Ссылка на публикацию на сайте журнала "Москва"