<>

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Оренбургская писательская организация

Михаил Кильдяшов

Вспоминая Геннадия Фёдоровича Хомутова

* * *

О литературной требовательности, наставнической строгости Геннадия Фёдоровича ходили легенды. Даже тот, кто впервые шёл на встречу с ним, как правило, знал об этой строгости и оттого трепетал. А если ты уже видел, как проходят обсуждения в литгруппе, то знал, что литературного битья хватит на всех: «дитя без слёз не вырастет» — часто повторял учитель. В юности у нас даже была своя статистика: Геннадий Фёдорович одобряет только одно стихотворение из четырёх. «Одобряет» — это значит, что скоро ты увидишь стихотворение напечатанным в газете, побежишь в киоск, купишь не меньше десяти экземпляров, с восторгом раздашь родне, друзьям, соседям, а один экземпляр обязательно положишь в заветную папочку «личный архив». Это сейчас, избалованные столичными публикациями и авторскими книгами, мы не так рьяно и скрупулёзно собираем такой архив, а тогда, в школьные годы, каждая публикация — глобальное событие.

Критерий для подобной публикации у Геннадия Фёдоровича был простой: «главное, чтобы не опозорился автор, редакция и я как рекомендатель». Сегодня, когда перечитываешь эти литературные страницы, осознаешь не строгость, а милосердие учителя. Как многое он нам порой прощал, как часто он давал нам шапку на вырост. Она сползала на глаза, для некоторых превращалась в корону, но одарённых и трудолюбивых Геннадий Фёдорович всегда умел эмоционально выровнять, отрезвить: «не зазнавайтесь, вы пишете пока ещё чуть лучше, чем плохо».

Часто перечитываю теперь его разборы моих первых рукописей, его отзывы, которые он называл не рецензиями, а иронично «любовными письмами». А ведь действительно, сколько в них любви, тепла, трепетного отношения. Вот, например:

«Стихотворение Миши Кильдяшова представляет собой письмо-прощание, письмо-утешение. Такие вещи всегда отчаянно обидные, грустные, и получать их не дай Бог никому. Оно, может быть, воспроизведено слишком документально. И потому, наверное, особенно жёстко, жестоко даже…».

«Михаил Кильдяшов делает успехи. Его миниатюры лаконичны, лиричны, закруглены. Они хорошо передают состояние его души. Они немногословны, с мыслью, с интересным поворотом…».

«Очень хорошо, что автор знает свои прозаические произведения наизусть, это говорит о том, что он кропотливо подбирает каждое слово, взвешивает его по многу раз и потом готовые мини-рассказики в страничку, в полторы странички читает как стихи на память…».

Многие литературные наставники способны работать лишь с более или менее сложившимися авторами, хотят сразу встретить юных Пушкиных, Лермонтовых, Есениных, говорят, что писателя или поэта всегда видно сразу, а на иных и времени тратить не стоит. Да вот не всегда и не сразу. Бывало, пробивается росточек из-под каменной плиты, даёт о себе знать лишь строчкой или словом, а Геннадий Федорович подходит и с богатырской силой отбрасывает плиту, лелеет росточек. Неслучайно говорил он: «рассаду из шланга не поливают».

* * *

Главный порок, от которого уберегал нас Геннадий Фёдорович, — это зависть. И уберегал собственной радостью за успехи каждого, как за свои. Это формировало в литгруппе своеобразную семейственность. Помню, записывал нас для областного радио Юрий Михайлович Орябинский. Я читаю новые зарисовки, дрожу перед микрофоном, а потом смотрю на Алексея Гнеушева и Сергея Курушкина, сидящих рядом, а они так ободряюще, так по-дружески улыбаются, что на душе сразу стало спокойнее. Такое отношение к брату по перу привил нам Геннадий Фёдорович.

У него не было любимчиков. Он никогда не выделял одних и не пренебрегал другими. Кто-то в нашем поколении в разные годы вырывался в лидеры: Ольга Мялова, Вера Октябрьская, Варвара Заблицкая, Влада Абаимова, Иван Ерпылёв. Но это было объективно, по факту: читали больше, писали больше, оттого и печатались чаще, и первые книги раньше других выпустили. Но за лидерами тянулись, учились друг у друга, да и Геннадий Фёдорович постоянно ободрял, обозначал перспективу: «Вот у тебя уже первая книга сложилась, а ты идёшь к первой книге, а ты не ленись — напиши за лето новый цикл стихов».

Мог Геннадий Фёдорович и выгнать из литгруппы. Но только не за творческую слабость, а за безнравственность: за предательство, хамство, распущенность, если кто-то ударялся в чернуху, начинал хаять друзей, русскую литературу или Родину. Некто написал рассказ о том, как ревнивый герой нанёс возлюбленной двадцать ножевых ранений, причём со смакованием описывался каждый удар. В финале ревнивец опускал мизинец в лужу крови — «пробовал сладкий вкус мести». «Ты – садист! Чтобы я тебя больше не видел», — отреагировал Геннадий Фёдорович.

 

* * *

Он умел формировать литературный вкус. Много в этой системе координат было и традиционного, и парадоксального, разрушающего стереотипы. Остужал он наше увлечение эстетствующим, оторванным от жизни Серебряным веком, крикливыми шестидесятниками, местами скабрёзным Бродским, всё разжёвывающим Асадовым, рок-поэтами, которые без гитары не самодостаточны.

«Серебряный век? А как же Золотой век? Золото-то подороже. А как же XVIII?». «Не зачитывайся Рождественским — у него нечему научиться. Рождественского знать будешь, а Некрасова — нет». «Бродский, конечно, не зря Нобелевский лауреат. «Войну и мир» целыми главами наизусть знал. Но у него есть такие стихи, которые вы при матери прочитать постыдитесь». «Из всего рока единственный достойный — Башлачёв. Ему надо было гитару из окна выкинуть, а не самому выбрасываться». «Гумилёв — талантливый, смелый человек, но слишком подражал Киплингу. Сын Гумилёва — больше отца». «Тарковский — подражатель всех поэтов». Так говорил Хомутов.

И при этом сколько сделал для нас открытий, сколько явил потрясающих нехрестоматийных имён в поэзии, прозе, критике, публицистике. А те, кто был из школьной программы, предстали перед нами не ходульными, скучными, а живыми, удивительными. Соколов-Микитов, Сергеев-Ценский, Юрий Казаков, Леонид Леонов с «Пирамидой» как читательским испытанием. Молодым прозаикам Геннадий Фёдорович предлагал выучить наизусть рассказ «Белый гусь» Евгения Носова, чтобы понять, что писательский язык устроен иначе, чем обыденный, повседневный. Слуцкий, Рубцов, Передреев, Мартынов, Тряпкин, Примеров, Глазков, Ксения Некрасова, ранний Николай Тихонов с «Ордой» и «Брагой», Ярослав Смеляков, Юлия Друнина, Владимир Соколов, Татьяна Глушкова, Юрий Кузнецов, Станислав Куняев, Игорь Шкляревский, Геннадий Русаков, Светлана Сырнева, вытесненные сегодня с полок большинства книжных магазинов, — пришли к нам от Геннадия Фёдоровича. Благодаря ему я впервые прочёл газеты «Завтра» и «Литературная Россия», в которых мне, грешному, позднее довелось печататься.

 

* * *

Те, кто прошёл с Геннадием Фёдоровичем длинный путь, знали его и в повседневной жизни, и в домашней обстановке. Он был хозяйственным человеком, хлебосольным, щедрым, уютным. Но при этом никогда не увязал в какой-то обывательщине, мещанстве. Ядром, вектором, реактором его жизни постоянно была литература.

Помню, в 16 лет мне сделали тяжёлую операцию — удлинили на ногах сухожилия. Геннадий Фёдорович позвонил уже на следующий день. Справился о самочувствии и объявил:

– Нас с тобой через месяц в одной школе на выступление ждут. Так что поднимайся скорее.

– Да мне три месяца вообще на ногах стоять нельзя.

– «Если мы не дойдём до Великой стены, значит, мы недостаточно любим Китай», — процитировал учитель бравые строчки Мао Цзэдуна.

Удивительно, но, помня каждый день о предстоящем выступлении, через месяц я был с Геннадием Фёдоровичем в той самой школе.

Лет через пятнадцать история зеркально повторилась. Я пришёл к Геннадию Фёдоровичу в больничную палату. Он лежал после тяжёлого сердечного приступа. Учитель смотрел сквозь пространство, взгляд его был суров. Казалось, он негодовал не на людей и не на болезнь, а в целом на нынешнюю реальность за то, что в ней осталось так мало энергий для жизни. Разговаривал он неохотно, отвечал односложно. Но вот я сказал ему, что открыл новую юную поэтессу Дарью Ревкову. Геннадий Фёдорович слегка встрепенулся. Я прочёл одно стихотворения из подборки Дарьи — глаза учителя засветились. Второе стихотворение –

учитель нетерпеливо заворочался, приподнял подушки. Дослушивал подборку он уже сидя, на слух отмечал удачные строчки, радовался, что литгруппа приросла ещё одной талантливой девчонкой.

 

* * *

Геннадий Фёдорович умер не от старости, не от болезни, не от ковида. Ему не хватило этих самых литературных энергий. Он был бойцом, редко унывал, за каждым завершённым делом у него, как всегда, следовал десяток новых. Оперилось наше поколение, многие были приняты в Союз писателей России, вчерашние юноши стали молодыми мужиками, взяли на себя руководство писательской организацией. С нами было всё понятно. Но вот перспектива, горизонт, юная поросль литгруппы оказались в тумане.

Причин тому много. Сделал своё дурное дело ЕГЭ: дети разучились думать, не пристрастились писать. Школьные учителя, былые «поставщики кадров», либо ушли на пенсию, либо никак не могли вырваться из школьной рутины. Если школьники и приходили в лито, то через пару лет поступать в вузы они уезжали в Москву, Питер, в города-миллионники.

«Пересыхают ручейки, пересыхают», — с тоской произносил Геннадий Фёдорович. Я разубеждал его, ободрял, говорил, что это пройдёт, что надо переждать, хотя сам всё осознавал и осознаю с не меньшей болью.

 

* * *

Как-то раз я прочёл в кругу литературных друзей новые стихи. «А Геннадий Фёдорович их слышал?» — спросили меня. Нет, Геннадий Фёдорович их уже не слышал, не читал. Жизнь разделилась на до и после, подумалось мне. На годы с Геннадием Фёдоровичем и без него. А творчество — на известное учителю и неведомое ему.

Хотя теперь ему ведомо всё: и дела, и слова, и даже мысли наши. Смотрит со своей молодой фотографии — энергичный, неугомонный — подмигивает мне, произносит своё коронное: «Ну, чем порадуешь?».

Ссылка на сайт "Изборского клуба".

На конкурс "Прекрасен наш союз!" среди библиотек Оренбургской области, организованный Оренбургской региональной писательской организацией Союза писателей России к 85-летию организации, продолжают поступать работы.

Силами сотрудников Черкасской сельской модельной библиотеки МБУК «ЦБС Саракташского района, Оренбургской области» был подготовлен ролик о творчестве известного оренбургского писателя Владимира Ивановича Одноралова.

Над роликом работали заведующая библиотекой Белова Валентина Юрьевна (голос за кадром) и библиотекарь Шевцова Галина Александровна (монтаж).

 

28 апреля 2021 года в Первомайской центральной детской библиотеке прошел вечер памяти «Нет, весь я не умру» посвященный Ивану Сергеевичу Уханову. В ходе мероприятия ребята познакомились с биографией и творчеством писателя, особо выделили повесть Ивана Сергеевича «Окалина» с анализом и прочтением отрывка из повести. Затем вниманию слушателей был представлен обзор о жизни и деятельности П.И. Рычкова – «По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного» - А.С.Пушкин. И.Уханов использует этот эпиграф в своей работе о П.И. Рычкове – «Оренбургском Колумбе.»

Организаторы мероприятия участвуют в конкурсе среди библиотек Оренбургской области, объявленном к 85-летию Оренбургской писательской организации Союза писателей России.

Михаил Кильдяшов

Пора наводить мосты над звёздами

В марте-апреле 2021 года в Оренбургской духовной семинарии прошли просветительские курсы, организованные Оренбургской епархиальной комиссией по вопросам семьи, защиты материнства и детства. 

С лекцией на мероприятии выступил постоянный член Изборского клуба, кандидат филологических наук, доцент Оренбургской духовной семинарии, секретарь Союза писателей России Михаил Кильдяшов.

Мой интерес к вопросам философии рода начался с изучения жизни и творчества о. Павла Флоренского. Он в качестве особой отрасли знания предлагал выделить археологию, или генеалогию, рода. Он видел выстраивание своего родословия как укрепление связи предков и потомков, как постижение себя самого. Для Флоренского подобная деятельность стала не только семейной хроникой, но и летописью страны, особой составляющей человеческой онтологии. Его отец и мать в силу разных причин «выпали из своих родов». Во-первых, родительский брак был межнациональным и межконфессиональным: мать из старинного кавказского рода, григорианского вероисповедания; отец – русский, православный, отчего во многом его так и не принял тесть. Во-вторых, отцу Флоренского пришлось какое-то время жить с мачехой, которая оказалась классической мачехой из русской сказки – в итоге тот рано покинул родной дом и начал самостоятельную жизнь. В-третьих, поколение отца, как пишет Флоренский, «не хотело быть сынами», а стремилось как можно скорее стать отцами, начать с себя новое родовое летоисчисление. В-четвертых, по мужской линии в роду Флоренского никто не доживал до внуков – и прадед, и дед, и отец застали только своих сыновей. Из-за подобного разрыва родовых связей Флоренскому пришлось писать историю рода практически с нуля. Он работал в архивах, анализировал метрики, изучал этимологию родовых фамилий, связывался с дальними родственниками, записывал воспоминания и воспоминания о воспоминаниях, собирал фотографии, книги, предметы обихода, так или иначе связанные с историей рода. В итоге он передал своим детям цветущее, ветвистое родовое древо, чтобы они продолжали летописание. Человек вне рода, по Флоренскому, одиночка, он неведом самому себе, он неполон, он лишён своего главного предназначения: быть связующим звеном рода, быть одновременно собирающей и рассеивающей линзой десятков судеб предков и потомков.

Для чего я так подробно об этом говорю? Чтобы у нас возникло понимание, что родовая память в те или иные периоды, в тех или иных семья порой истончается, рассеивается, но тем не менее многое в родовой истории восстановимо. Если отцы что-то утратили, не надо отчаиваться: сыны ещё могут всё возродить, в культурной памяти мало что подвержено абсолютной энтропии. Но сегодня подобное возрождение требует особенных усилий.

Вспоминаю свои студенческие годы в пору нулевых годов. На выпускном курсе преподаватель древнерусского языка, однажды сказала нам: «мы научили вас далёкой истории, но вы совершенно оторваны от недавнего прошлого: о Древней Руси вы порой знаете больше, чем о времени своих родителей». Думаю, это справедливо для каждого поколения, а ведь временная цепь распадается в соседних звеньях.

Мы часто, и справедливо, иронизируем по поводу беспамятства западной цивилизации. Мы по праву гордимся глубокими корнями своей культуры, в которой Большой театр, действительно, ровесник Североамериканских штатов. Но ХХ и нынешний XXI век ставят перед нами гораздо больше препятствий, чем перед Западом, в деле сохранения семейной и родовой памяти. Нынешние поколения сегодня страдают и чужеземными и «своими» болезнями беспамятства.

У поэта Николая Глазкова есть такие строчки:

Я на мир взираю из-под столика,
Век двадцатый — век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней!

ХХ век с Гражданской войной, репрессиями, с пропавшими без вести в Великую Отечественную рождает множество белых пятен в семейной истории, требует наводить мосты над безднами. М.А. Шолохов в начале 60-х годов спрашивал своего сына-историка: «Что там говорят ваши учёные? Когда Гражданская война закончилась?». Так писатель намекал, что в умах Гражданская война будет тлеть долго. Продолжается она и сейчас. Знаю не один пример того, как люди уже в четвертом поколении, не могут простить друг другу противостояния красных и белых прадедов. Знаю и примеры того, как в некоторых семьях бояться обращаться в архивы ради памяти безвинно репрессированных дедов, живя с подсознательным страхом «а может, и правда, в чём-то виноват».

Второе. Развод, который сегодня стал обыденностью, часто отсекает детей об одной из родовых линий. Если ты с детства не живешь с одним из родителей, то и все предки могут остаться для тебя неведомыми, чужими. Это ощущение себя как «родовой полукровки» и лишает полноты семейной истории и географии, и не дает осознать предназначения рода, который продолжается тобой.

Третье. Современная семья всё активнее сжимается, в ней становится всё меньше и меньше людей. От родовой и семейной общины, где был «стол один — и прадеду, и внуку», мы пришли к нуклеарной семье, «семье-клетке» без прироста населения (мама, папа, дитя, или пара вовсе без детей). Мы уже редко знаемся с троюродными братьями и сёстрами, двоюродных дядьями и тётками, а значит, нам не с кем обретать единение в прадедах.

Четвёртое. Мы, вслед за Западом, стали слишком поздно вступать в брак. Мы будто следуем наставлению Андрея Болконского «Не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог… Женись стариком, никуда не годным…». Мы делаем карьеру, берём от жизни всё, и в лучше случае становимся отцами в дедовском возрасте. А как важно дожить до правнуков! Как важно застать несколько поколений своего рода! Я человек, рожденный в последней четверти ХХ века, застал своих прабабушек, рожденных в начале века. Я видел живых участниц всех великих деяний и потрясений минувшего столетия. И потому для меня всё это не история, а живая жизнь, зримые судьбы. Поэтому для меня никто историю не перепишет, никто из неё подвиг не вымарает.

Пятое. Пресловутое «чайлд-фри» — свобода от детей, жизнь ради самих себя, отсутствие желания породить новую жизнь. Как-то у ровесника моего отца я спросил, в чём причина демографического взрыва, породившего наше поколение в конце 80-х. Собеседник назвал не эйфорию от грядущего перестроечного рая. Он сказал: «Несколько лет из Афганистана шли гробы, было гнетущее ощущение витающей кругом смерти. И оттого, видимо, пробудилась мощнейшая жажда жизни, желание одолеть смерть. Возникла тревога за то, что некому будет передать родовую память. Казалась, что тяжесть этой памяти веков и поколений раздавит нас». Радостно замечать, что идея «чайлд-фри» для нашего сознания всё же чужеродна. То поколение, которое первым заговорило об этом в свои восемнадцать лет, сегодня, уже в двадцать пять, ощутило в себе здоровое отцовство и материнство, уже родило своих первенцев.

Что же делать? Как одолевать препятствие? Как выковать цепь рода? Не хочу маниловщина. Не буду озвучивать проектов общенационального масштаба. Приведённый пример Флоренского — это личный труд одного человека, пусть даже человека гениального ума и энциклопедического образования. Также не хочу говорить об очевидном подспорье для восстановления родового древа: об оцифрованных сегодня военных документах и различных сайтах, посвященных Первой Мировой и Великой Отечественной войне, о доступности областных архивов с метрическими книгами, о пользе социальных сетей, через которые можно наладить родственные связи. Пусть пара моих советов покажутся слишком частными, не разрешающими в корне всех проблем, но они, надеюсь, для кого-то будут действенными.

Нам необходимо возродить «любовь к отеческим гробам». В буквальном смысле. Как часто мы теперь слышим известия о том, что подростки совершили акт вандализма – осквернили несколько могил на кладбище. Это, как правило, результат того, что к своим 13-15 годам они ни разу не были на похоронах, не провожали в последний путь близких. Родители наверняка берегли своих таких ранимых деток и говорили, что почившие дедушка или бабушка «улетели на другую планету». Когда на девятый день мы всей семьёй поехали на могилу прабабушки, мой дед сказал: «Ещё одна дорога добавилась». Дорога на кладбище – это такой же общий семейный путь, как дорога на отдых или к кому-то в гости. И чем раньше ты эту дорогу узнал, тем прочнее ты связался с родом, тем роднее тебе стала земля. Только тогда ты понимаешь, почему за неё так самоотверженно воюют, почему твоя земля всегда за тебя и никогда тебя не предаст.

Кроме того, очень полезно выделить в доме уголок под «семейный музей». Такой музей фактически есть в каждом доме. Но он разрознен, разбросан, запрятан по тумбочкам, шкафам и комодам. Особенно дорогие фотографии и письма, награды и личные вещи дедов и прадедов, собранные в доме в одном месте и пребывающие перед глазами – это концентрация времени, водоворот времени, в который ты волочён и своей жизнью.

Сегодня станет спанием осознание того, что род – «блаженное наследство», переданное каждому из нас. Это бесконечность тебя в бесконечности других, и бессмертие других в тебе. Род – минувшее, которое свершается сейчас.

Ссылка на публикацию на сайте Изборского клуба.

На известном портале православной литературы "Правчтение" опубликована подборка стихотворений Ивана Ерпылёва с предисловием Сергея Арутюнова:

 

Когда спрашивают, что такое православная культура, даже преподаватели православной культуры склонны призадуматься. В конце концов, только на вопросы воинских дисциплин возможно отвечать «громко, чётко и без запинки», чеканя и не рефлектируя, что чеканишь. 

Сегодня я попытаюсь ответить на этот вопрос стихами оренбуржца (и главы оренбургской писательской организации, к слову) Ивана Ерпылева, молодого, но такого уже очерченного и стремниной традиции, и многими её нежданными притоками. Православие, христианство в широком смысле – это неотступный помысел, мышление в образах и выражениях того, что то проступало на лике нашей земле созвездиями храмов, то сокрывалось, трескалось и разрушалось, но всё равно где-то – глубоко – неистребимо жило и дышало. 

Но если бы дело было в видимом и невидимом! Ныне – время, которое не осознано. Через символы его передать чрезвычайно сложно, и всё мастерство поэта сосредоточено в подборе самой точной символики. Иван Ерпылевпобеждает здесь молитвенной сосредоточенностью на строке. Они ложатся у него в контексты так же, как вологодские кружева, только вот время… православный – это не просто верующий, это – зрячий. И ему не чужд сарказм, и некоторое заострение разума, и впадение в его неисчислимые ловушки-соблазны.  

Как бы остро ни звучали стихи Ивана, лично я не в состоянии абстрагироваться от их живого дыхания. Эти стихотворения и небольшая поэма о паломничестве в один из великих русских монастырей – из подборки, присланной им на один из конкурсов, где я исполнял обязанности эксперта.

 

Сергей Арутюнов

Ссылка на публикацию.Правчтение - Материалы по тегу "чтение"